Николай Александрович Морозов

«Этого — особого — рода люди убеждены, что мир прекрасен.Это верно постольку,поскольку он оказывается способнымпорождать таких, как они»Д.Н.Овсянико-Куликовский.

Из жандармского рапорта о Н. Морозове, 1879: “..Весьма опасный революционный деятель вследствие особенности характера его деятельности, не дающей возможности уличить его во вредном направлении.”В.Н.Фигнер:"Морозов...был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления."
Из “Отчета о процессе 20-ти народовольцев”,: "...Морозов - больше среднего роста, очень худощавый, темнорусый, продолговатое лицо, мелкие черты лица, большая шелковистая борода и усы, в очках, очень симпатичен; говорит тихо, медленно”


Н.А.Морозов:
АВТОБИОГРАФИЯ
Я родился 25 июня (7 июля н. ст.) 1854 г. в имении моих предков, Борке, Мологского уезда, Ярославской губернии. Отец мой был помещик, а мать — его крепостная крестьянка, которую он впервые увидал проездом через свое другое имение в Череповецком уезде Новгородской губернии. Он был почти юноша, едва достигший совершеннолетия и лишь недавно окончивший кадетский корпус. Но, несмотря на свою молодость, он был уже вполне самостоятельным человеком, потому что его отец и мать были взорваны своим собственным камердинером, подкатившим под их спальную комнату бочонок пороха, по романтическим причинам.
Моей матери было лет шестнадцать, когда она впервые встретилась с моим отцом и поразила его своей красотой и интеллигентным видом. Она была действительно исключительной по тем временам крестьянской девушкой, так как умела и читать, и писать, и прочла до встречи с ним уже много повестей и романов, имевшихся у ее отца-кузнеца, большого любителя чтения, и проводила свое время большею частью с дочерьми местного священника. Отец сейчас же выписал ее из крепостного состояния, приписал к мещанкам города Мологи и в первые месяцы много занимался ее дальнейшим обучением, и она вскоре перечитала всю библиотеку отца, заключавшую томов триста.
Когда я достиг двенадцатилетнего возраста, у меня уже было пять сестер, все моложе меня, а затем родился брат.
Я выучился читать под руководством матери, а потом бонны, гувернантки и гувернера и тоже перечитал большинство книг отцовской библиотеки, среди которых меня особенно растрогали “Инки” Мармонтеля и “Бедная Лиза” Карамзина и очаровал “Лесной бродяга” Габриеля Ферри в духе Фенимора Купера, а из поэтов пленил особенно Лермонтов. Но кроме литературы, я с юности увлекался также сильно и науками. Найдя в библиотеке отца два курса астрономии, я очень заинтересовался этим предметом и прочел обе книги, хотя и не понял их математической части. Найдя “Курс кораблестроительного искусства”, я заучил всю морскую терминологию и начал строить модельки кораблей, которые пускал плавать по лужам и в медных тазах, наблюдая действие парусов при их различных положениях.
Поступив затем во 2-й класс московской классической гимназии, я и там продолжал внеклассные занятия естественными науками, накупил на толкучке много научных книг и основал “тайное общество естествоиспытателей-гимназистов”, так как явные занятия этим предметом тогда преследовались в гимназиях. Это был период непомерного классицизма в министерство графа Дмитрия Толстого, и естественные науки с их дарвинизмом и “происхождением человека ют обезьяны” считались возбуждающими вольнодумство и потому враждебными церковному учению, а с ним и самодержавной власти русских монархов, якобы поставленных самим богом.
Само собой понятно, что мое увлечение такими науками и постоянно слышимые от “законоучителя” утверждения, что это науки еретические, которыми занимаются только “нигилисты”, не признающие ни бога, ни царя, сразу же насторожили меня как против церковных, так и против монархических доктрин. Я начал, кроме естественно-научных книг, читать также и имевшиеся в то время истории революционных движений, которые доставал, где только мог. Но все же я не оставлял при этом и своих постоянных естественно-научных занятий, для которых я уже с пятого класса начал бегать в Московский университет заниматься по праздникам в зоологическом и геологическом музеях, а также бегал на лекции, заменяя свою гимназическую форму обыкновенной одеждой тогдашних студентов. Я мечтал все время сделаться или доктором, или ученым исследователем, открывающим новые горизонты в науке, или великим путешественником, исследующим с опасностью для своей жизни неведомые тогда еще страны центральной Африки, внутренней Австралии, Тибета и полярные страны, и серьезно готовился к последнему намерению, перечитывая все путешествия, какие только мог достать.
Когда зимой 1874 г. началось известное движение студенчества “в народ”, на меня более всего повлияла романтическая обстановка, полная таинственного, при которой все это совершалось. Я познакомился с тогдашним радикальным студенчеством совершенно случайно, благодаря тому, что один из номеров рукописного журнала, издаваемого мною и наполненного на три четверти естественно-научными статьями (а на одну четверть стихотворениями радикального характера), попал в руки московского кружка “чайковцев”, как называло себя тайное общество, основанное Н. В. Чайковским, хотя он к тому времени уже уехал за границу. Особенно выдающимися представителями его были тогда Кравчинский, Шишко и Клеменц, произведшие на меня чрезвычайно сильное впечатление, а душой кружка была “Липа Алексеева”, поистине чарующая молодая женщина, каждый взгляд которой сверкал энтузиазмом. Во мне началась страшная борьба между стремлением продолжать свою подготовку к будущей научной деятельности и стремлением итти с ними на жизнь и на смерть и разделить их участь, которая представлялась мне трагической, так как я не верил в их победу. После недели мучительных колебаний я почувствовал, наконец, что потеряю к себе всякое уважение и не буду достоин служить науке, если оставлю их погибать, и решил присоединиться к ним.
Моим первым революционным делом было путешествие вместе с Н. А. Саблиным и Д. А. Клеменцом в имение жены Иванчина-Писарева в Даниловском уезде Ярославской губернии, где меня под видом сына московского дворника определили учеником в кузницу в селе Коптеве. Однако через месяц нам всем пришлось бежать из этой местности, так как наша деятельность среди крестьян стала известна правительству благодаря предательству одного из них."
В 1873 году Морозов арестован в Твери.
С.М.Степняк-Кравчинский: "Обвинение против номера Шестьдесят три такое же необоснованное. Его вина заключается в том, что он однажды приехал в имение человека, арестованного за ведение революционной пропаганды. Ни один из крестьян, с которыми ему устроили очную ставку, не дал никаких показаний против него. Однако прокурор был “внутренне убежден” в его виновности, и он теперь уже третий год сидит в тюрьме."
Н.А.Морозов: "После ряда романтических приключений ...мне удалось бежать благополучно в Москву, откуда я отправился распространять среди крестьян заграничные революционные издания в Курскую и Воронежскую губернии под видом московского рабочего, возвращающегося на родину. Я приехал обратно в Москву и потом отправился вместе с рабочим Союэовым для деятельности среди крестьян на его родину около Троицкой лавры; но и там произошло предательство, и мы оба ушли под видом пильщиков в Даниловский уезд, чтобы восстановить сношения с оставшимися там нашими сторонниками. Нам удалось это сделать, несмотря на то, что меня там усиленно разыскивала полиция. Я и Союзов по неделям, несмотря на рано наступившую зиму, ночевали в овинах, на сеновалах, под стогами сена в снегу, так что, наконец, Союзов заболел, и мы с ним отправились в Костромскую губернию под видом пильщиков леса и ночевали уже в обыкновенных избах. Однако здоровье Союзова так попортилось, что мы должны были возвратиться в Москву, куда мы перевезли из Даниловского уезда Ярославской губернии и типографский станок, на котором первоначально предполагали печатать противоправительственные книги в имении Иванчина-Писарева. Он был зарыт до того времени в лесу и потом был отвезен для тайной типографии на Кавказ.
Снова возвратившись в Москву, я участвовал там в попытке отбить на улице у жандармов вместе с Кравчинским и В. Лопатиным нашего товарища Волховского, но она не увенчалась успехом, и я вместе с Кравчинским уехал в Петербург, откуда меня отправили в Женеву участвовать в редактировании и издании революционного журнала “Работник” вместе с эмигрантами Эльсницем, Ралли, Жуковским и Гольденбергом. В то же время я начал сотрудничать и в журнале “Вперед”, издававшемся в Лондоне П. Л. Лавровым."
В.Н.Фигнер: "Однажды, когда мы жили в отеле «Zum Baren», Саблин пошел ко мне в комнату со словами:
- Поедемте в Женеву! Надо же, наконец, показать вам нашего Морозика.
Сказано—сделано. Я столько слыхала о Морозове от двух друзей его, что не могла отказаться от предстоящего удовольствия.
Мы приехали в Женеву и явились к «Hotel du Nord», где в то время жил мой будущий друг, Николай. Саблин провел меня в какую-то большую пустынного вида комнату, которая показалась мне совсем необитаемой: мебель была сдвинута к одному месту; за ширмами стояла кровать без подушки и одеяла, а воздух нетопленного, неуютного номера леденил кровь. Гостиница была, должно быть, не из важных. Сбросив теплое платье, мы двинулись наверх. Там, в маленькой комнатушке, в которой стоял такой же смертный холод, как и внизу, па диване сидел посипевший от стужи юноша, уткнувшись в какую-то, должно быть, очень интересную книгу... Морозов встал, высокий, тонкий, с характерно вытянутой несколько вперед головой. Красивый румянец ясно говорил, что ему всего 20 лет; милые детские губы чуть-чуть прикрывались темными усиками, а из-за очков смотрели ласковые и кроткие карие глаза. Кажется, достаточна было нам взглянуть друг на друга, чтоб объединиться во взаимной симпатии. Ну, право, —мы с первой минуты стали друзьями—и навсегда.
Нельзя было не полюбить Морозова, этого искреннего, детски доверчивого мальчика, беспредельно преданного революции. В нем не было ничего личного, и весь он был идеалистическое стремление к самоусовершенствованию на пользу революционного дела. Мне было 22 года, но в сравнении с ним я чувствовала себя много, много старшей и с нежностью сестры или даже матери всматривалась в его духовную личность. Морозов, но натуре любящий и мягкий, как-то естественно тяготел к обществу женщин. В Женеве он подружился со студентками с Кавказа и охотно пребывал в цветнике с Гурамовой, Като Николадзе и Церетелли.
На ряду с нежным общением с милыми барышнями Морозов тотчас же окунулся в окружающую жизнь: бегал на собрания секции Интернационала, конспирировал с редакторами газеты «Работник», писал, как и Саблин, статейки для этого издания.
Кроме того, ходил в университет и очень много читал.
В его характере и взглядах было еще много детского, но его наивные признания не вызывали во мне смеха, как у Саблина; напротив, они трогали; оттого он был со мной откровеннее, чем с вечно подшучивавшим товарищем. Помню, в один из приездов Морозова ко мне в Бери, во время какого-то разговора он, в порыве самообличения, с серьезной грустью жаловался на слабость воли: «Никак не могу победить себя,—говорил он,—люблю фрукты!..»
А истинный революционер, конечно, ведь должен быть выше всяких слабостей и пристрастий к земным благам...
С тем же желанием победы над плотью и стремлением закалить себя он в Женеве не тратил денег на отопление комнаты и терпел стужу, а костюмом пренебрегал настолько, что, как только он являлся ко мне в Берн в гости, я спешила купить ситцу, чтобы сшить ему рубашку, а старую сжигала в печке.
Романтизм, мечты о подвигах были в этот период столь же свойственны ему, как и в раннем детстве, о котором он писал в своей книжке «В начале жизни».
«Революционеры должны завести свой корабль, который будет пловучей революцией»,—поверял он мне ев он мечтанья. «Надо организовать военный отряд, какой был у Гарибальди, посадить его на корабль, и пусть он носится на водах океана, всегда готовый спустить десант в той стране, где надо защищать свободу и справедливость».
О критическом отношении к результатам хождения в парод и к собственным похождениям этого рода, как это выражено впоследствии «В начале жизни», он в то отдаленное время мне не говорил, как не было речи и об иной, новой постановке революционного дела в России. Об этом вообще тогда еще не думали, а сам Морозов, при возвращении в Россию, был арестован и оставался в тюрьме до начала 1878 года, когда уже в течение двух лет действовало общество «Земли и Воля». Весной 1875 года, проведя в Швейцарии всего несколько месяцев, Морозов стал тосковать и рваться в Россию. Видя его серьезное желание снова стать на революционную работу, я снабдила его деньгами на дорогу. Так как и Саблин решил уехать, то они отправились вдвоем. Но на границе им не посчастливилось. Предал ли их контрабандист, переводивший их, или при ожидании поезда на пограничной железнодорожной станции фигуры двух красивых молодых интеллигентов в не совсем обычном костюме и широкополых студенческих шляпах обратили внимание жандармов, только они были арестованы и, по выяснению личности, препровождены в Петербург, где спустя почти три года их обоих судили по «процессу 193-х». "
Н.А.Морозов: "Я возобновил свои научные занятия, уходя с книгами на островок Руссо посреди Роны при ее выходе из Женевского озера, но после полугодичного увлечения эмигрантской деятельностью почувствовал ее оторванность от почвы и в январе 1875 г. возвратился в Россию, причем был арестован при переходе границы под именем немецкого подданного Энгеля. Несмотря на мое пятидневное утверждение, что я и есть Энгель, меня, наконец, принудили назвать свою фамилию, арестовав переводившего меня через границу человека и заявив, что не отпустят его, пока я не скажу, кто я.
Меня привезли в Петербург, посадили сначала в особо изолированную камеру в темнице при “III Отделении собственной его императорского величества канцелярии” на Пантелеймонской улице, но, продержав некоторое время, перевезли в особое помещение из 10 одиночных камер, арендованное III Отделением в Коломенской части по причине огромного числа арестованных за “хождение в народ” в 1874—1875 гг.
Там проморили меня поистине жгучим голодом около месяца и отправили в Москву, в тамошнее “III Отделение его императорского величества канцелярии”. Там на допросе я, по примеру апостола Петра, решительно отрекся от знакомства со всеми своими друзьями и заявил, что не знаю никого из них и даже никогда и не слыхал о таких людях и о том, что необходимо низвергнуть царскую власть, а на вопрос, что я делал в усадьбе Иванчина-Писарева, ответил, что просто гостил и не заметил там решительно ничего противозаконного. Записав в протокол эти мои показания и убедившись, что все приставания и угрозы не могут меня сбить с этой позиции, меня не только не похвалили за отреченье от своих друзей и товарищей, но отправили в особый флигель, бывший против генерал-губернаторского дома во дворе Тверской части, тоже арендованный Третьим отделением, в изолированную камеру, объявив, что, пока я не буду давать искренние показания и не сознаюсь в знакомстве с подозреваемыми людьми, мне не будут давать никаких книг для чтения.
Вскоре о моем пребывании тут узнали мои товарищи, оставшиеся на свободе, и организовали несколько попыток для моего освобождения, но все они не могли осуществиться в решительные моменты, и меня через полгода перевезли в Петербург, в только что построенный дом предварительного заключения. В нем я, совершенно измученный неудовлетворяемой более полугода потребностью умственной жизни, получил, наконец, возможность заниматься. Я читал в буквальном смысле по целому тому в сутки, так что обменивавшие мне книги сторожа решили, что я совсем ничего не читаю, а только напрасно беру их. На мое счастье в дом предварительного заключения сразу же была перевезена какая-то значительная библиотека довольно разнообразного содержания и даже на нескольких языках, и, кроме того, была организована дамами-патронессами, сочувствовавшими нам, доставка научных книг из большой тогдашней библиотеки Черкесова и других таких же. Надо было только дать заказ через правление дома предварительного заключения. Я тотчас же принялся за изучение английского, потом итальянского и, наконец, испанского языков, которые мне дались очень легко благодаря тому, что со времени гимназии и жизни за границей я знал довольно хорошо французский, немецкий и латинский. Потом я закончил то, чего мне недоставало по среднему образованию, и, думая, что более мне уже не придется быть, как я мечтал, естествоиспытателем, принялся за изучение политической экономии, социологии, этнографии и первобытной культуры. Они возбудили во мне ряд мыслей, и я написал десятка полтора статей, которые, однако, потом все пропали."
В.Н.Фигнер: "Когда по возвращении в Россию я посещала Дом предварительного заключения для свидания с сестрой Лидией, мне пришла мысль, не могу ли я повидаться с Морозовым.
Свиданья с заключенными давал товарищ прокурора Гогоберидзе, про которого говорили, что если его хорошенько попросить, то ни одному женскому личику он отказать не может. Вот я и обратилась к нему, и он тотчас же распорядился, чтоб меня провели прямо в камеру Морозова. Для меня и еще более для него это было совершенно фантастическое приключение. Морозова никто никогда не посещал к тюрьме: после того, как он скрылся и порвал с родными, разгневанный отец не хотел его знать, а многочисленные пестры не поддерживали с ним сношений. Заботились о нем в Петербурге только его друзья—сестры Корниловы, благо тюремные порядки передач допускали это.
Меня ведут запутанными коридорами, отпирая кое-где железные решетчатые ворота. Вот щелкнул замок одной из многочисленных темных дверей—я вхожу, и тотчас за моей спиной дверь запирается на ключ. И я, которую Морозов оставил за границей два года назад, я, о возвращении которой в Россию он и не подозревал, видеть которую не ожидал, а если видел за это время, то только в сновиденьи,—я стою перед ним наяву, в его камере, без свидетелей, наедине. Он поднимается с койки, на которой сидел с книгой: милое круглое лицо опало, румянца нет, но он все тот же прелестный Морозов с детски сияющими, кроткими глазами...
Обнявшись, мы проводим, сидя на койке, наш час, полушепотом передаем друг другу, что с нами было за время разлуки, и делимся планами на будущее.
Мы слышим, как в замочную скважину вкладывается ключ... «Прощай, Морозик!»... «Прощай, Верочка...»—и мы расстаемся."
Н.А.Морозов: "По истечении года отец, узнав, что я арестован, взял меня на поруки, и я поселился с ним в существующем до настоящего времени бывшем нашем доме № 25 по 12 линии Васильевского острова, купленном после смерти отца фон Дервизом.
Однако моя жизнь в отцовском доме продолжалась не более двух недель, так как следователь по особым делам получил от Третьего отделения “высочайшее” повеление вновь меня арестовать и держать в заточении до суда. Я вновь попал в ту же самую камеру и просидел в непрестанных занятиях математикой, физикой, механикой и другими науками еще два года, когда меня вместе с 192 товарищами по заточению предали суду особого присутствия сената с участием сословных представителей. Я отказался на суде давать какие бы то ни было показания и был присужден на год с четвертью заточения, но выпущен благодаря тому, что в этот срок мне засчитали три года предварительного заключения.
Я тотчас же скрылся от властей и, присоединившись к остаткам прежних товарищей, поехал сначала вместе с Верой Фигнер, Соловьевым, Богдановичем и Иванчиным-Писаревым в Саратовскую губернию подготовлять тамошних крестьян к революции. Но перспектива деятельности в деревне уже мало привлекала меня, и, после того как прошел целый месяц в безуспешных попытках устроиться, я возвратился в Петербург, откуда поехал вместе с Перовской, Александром Михайловым, Фроленко, Квятковским и несколькими другими в Харьков освобождать с оружием в руках Войнаральского, которого должны были перевезти через этот город в центральную тюрьму. Попытка эта произошла в нескольких верстах от города, но раненая тройка лошадей ускакала от освободителей с такой бешеной скоростью, что догнать ее не оказалось никакой возможности."
В.Н.Фигнер: "Выступление с оружием в руках, нападения там, сям, повсюду, насильственное освобождение товарищей, попавших в руки правительства, как нельзя более соответствовали его пылкой натуре и давнишним мечтам о „геройских подвигах".
Сделавшись «нелегальным», чтоб избежать административной ссылки, которой подверглись другие освобожденные после процесса, Морозов после этого уже не разъединялся со мной в своей политической карьере: вместе мы были землевольцами, оба были членами Исполнительного Комитета «Народной Воли». Весной 1880 г. он уехал за границу, предполагая пробыть там некоторое время, но когда осенью того же года, при возвращении, переехал русскую границу, то был, как и в первый раз, арестован. 15 февраля 1882 г. его судили вместе с Сухановым, Ал. Михайловым и другими народовольцами, когда я еще оставалась на свободе. Но в 1884 году в Шлиссельбургской крепости, куда меня привезли после суда, произошла наша невидимая встреча: Морозов оказался хотя не рядом, но внизу по соседству с моей камерой, и был моим первым, вначале единственным соседом. Он же был и последним, когда через 20 лет, при выходе из Шлиссельбурга, я покидала камеру, бывшую бок-о-бок с ним. А моим другом он был всегда, от первой встречи и до последнего дня."
Н.А.Морозов: "Мы спешно возвратились в Петербург, где мой друг Кравчинский подготовлял покушение на жизнь шефа жандармов Мезенцова, которому приписывалась инициатива тогдашних гонений. Мне не пришлось участвовать в этом предприятии, так как меня послали в Нижний Новгород организовать вооруженное освобождение Брешко-Брешковской, отправляемой в Сибирь на каторгу. Я там действительно все устроил, ожидая из Петербурга условленной телеграммы о ее выезде, но вместо того получил письмо, что ее отправили в Сибирь еще ранее моего приезда в Нижний Новгород, и в то же почти время я узнал из газет о казни в Одессе Ковальского с шестью товарищами, а через день — об убийстве в Петербурге на улице шефа жандармов Мезенцова, сразу поняв, что это сделал Кравчинский в ответ на казнь.
Я тотчас возвратился в Петербург, пригласив туда и найденных мною в Нижнем Новгороде Якимову и Халтурина, и вместе с Кравчинским и Клеменцом начал редактировать тайный революционный журнал, названный по инициативе Клеменца “Земля и воля” в память кружка того же имени, бывшего в 60-х годах.

И. И. Майнов: "Когда разговор, что так часто бывало, сводился на литературу, на поэзию или принимал шутливый и веселый характер, то первое место в живой словесной перестрелке занимал молодой человек лет 23—24, стройный, хорошенький, с нежным цветом лица, с ясными глазами, в которых самый опытный сыщик не увидел бы ничего говорящего о том, что вот это — «заговорщик» и будущий террорист. В литературно-философски-шутливом causerie Николай Иванович Полозов — псевдоним этого нелегального — напоминал скорее какого-нибудь беззаботного виконта дореволюционной эпохи, чем русского «нигилиста», которому, по шаблону реакционных романов того времени (Маркевич, Авсеенко, Крестовский, Мещерский и т. д.), полагалось быть неотесанным циником, отрицающим эстетику и носовые платки. Этот «нигилист» не только признавал эстетику, но и был проникнут эстетическим чувством до конца ногтей. Он был изящен и no-внешности, и по ходу своих мыслей, живому, свободному, почти всегда несколько своеобразному, и по легкой, искристой форме своей речи, с прорывающимися в ней по временам нотками лиризма, тотчас же спешившего замаскироваться веселой шуткой. Тонкий я строгий критик чужих стихов, Николай Иванович сам писал очень недурно, и на него смотрели с надеждой, ожидая, что он и другой, живший в Кронштадте, очень юный и только что начинавший в то время свои первые опыты поэт, Надсон, явятся выразителями чувств и настроений русских революционеров в новейшей русской поэзии.
...Мечтали о возрождении человечества к новой жизни, искали путей к такому возрождению и, чувствуя в себе силы итти в своих исканиях навстречу всем бедам и напастям, какие может послать судьба, беззаботно отдавались красивым настроениям, когда они являлись естественно и охватывали сразу всех, как это иногда бывает в хорошей компании. В такие моменты Морозов являлся самым приятным и занимательным собеседником. По своей любви к шуткам он нередко старался «поддеть нас, юношей, на нашей юношески прямолинейной и необузданной революционности и раз сочинил с этой целью особые стихи, сверх-ультрареволюционные; не только содержание, но и самые рифмы в этих стихах состояли сплошь из самых сакраментальных или жупельных для революционера слов: «жандармы» — «казармы», «троны» — «стоны» (конечно, народные), «тираны» — «под игом рабства гибнущие страны» и т. п. С совершенно серьезным видом и с немалым пафосом он прочел перед -нами это дивное произведение революционной музы, ожидая, что юнцы не разберут и придут в восторг от столь пламенного «прославления свободы»; но в этой гипотезе будущий философ ошибся, и дело закончилось дружным смехом автора и его критиков."
Н.А.Морозов: "После выхода первого же номера журнала нам пришлось отправить Кравчинского, как сильно разыскиваемого по делу Мезенцова, за границу, и взамен его был выписан из Закавказья Тихомиров, а до его приезда временно кооптирован в редакцию Плеханов. По выходе третьего номера был арестован Клеменц, произошло организованное нашей группой покушение Мирского на жизнь нового шефа жандармов Дрентельна, и приехал из Саратова остававшийся там после моего отъезда оттуда Соловьев: он заявил, что тайная деятельность среди крестьян стала совершенно невозможной, благодаря пробудившейся бдительности политического сыска, и он решил пожертвовать своей жизнью за жизнь верховного виновника всех совершающихся политических гонений — императора Александра II. Это заявление встретило горячее сочувствие в Александре Михайлове, Квятковском, во мне и некоторых других, а среди остальных товарищей, во главе которых встали Плеханов и Михаил Попов, намерение Соловьева вызвало энергичное противодействие, как могущее погубить всю пропагандистскую деятельность среди крестьян и рабочих. Они оказались в большинстве и запретили нам воспользоваться для помощи Соловьеву содержавшимся в татерсале нашим рысаком “Варвар”, на котором был освобожден Кропоткин и спасся Кравчинский после убийства Мезенцова.
Так началось то разногласие в двух группах “Земля и воля”, которое потом привело к ее распадению на “Народную волю” и “Черный передел”.В Петербурге начались многочисленные аресты, вследствиекоторых мои товарищи послали меня в Финляндию, в школу-пансион Быковой, где я прожил первые две недели после покушения Соловьева и познакомился с Анной Павловной Корба, которая вслед затем приняла деятельное участие в революционной деятельности, а через нее сошелся и с писателемМихайловским, который обещал писать для нашего журнала. В это же время Плеханов и Попов, уехавшие в Саратов, организовали съезд в Воронеже, чтоб решить, какого из двух представившихся нам путей следует держаться. Уверенные, что нас исключат из “Земли и воли”, мы (которых называли “политиками” в противоположность остальным — “экономистам”) решили за неделю до начала Воронежского съезда сделать свой тайный съезд в Липецке, пригласив на него и отдельно державшиеся группы киевлян и одесситов того же направления, как и наше, чтобы после исключения сразу действовать, как уже готовая группа. Собравшись в Липецке, мы наметили дальнейшую программу своих действий в духе Соловьева. Но, приехав после этого в Воронеж, мы с удивлением увидели, что большинство провинциальных деятелей не только не думает нас исключать, но относится к нам вполне сочувственно. Только Плеханов и Попов держали себя непримиримо и остались в меньшинстве, а Плеханов даже ушел со съезда, заявив, что не может итти с нами.В первый момент мы оказались в нелепом положении: мы были тайное общество в тайном обществе; но по возвращении в Петербург увидели, что образовавшаяся в “Земле и воле” щель была только замазана штукатуркой, но не срослась. “Народники” с Плехановым стали часто собираться особо, не приглашая нас, и мы тоже не приглашали их на свои собрания. К осени 1879 г. была организована, наконец, ликвидационная комиссия из немногих представителей той и другой группы, которая оформила раздел. Плеханов, бывший тогда еще народником, а не марксистом, организовал “Черный передел”, а мы — “Народную волю”, в которой редакторами журнала были выбраны я и Тихомиров.
В ту же осень были организованы нашей группой три покушения на жизнь Александра II: одно под руководством Фроленко в Одессе, другое под руководством Желябова на пути между Крымом и Москвой и третье в Москве под руководством Александра Михайлова, куда был временно командирован и я. Как известно, все три попытки кончились неудачей, и, чтобы закончить начатое дело, Ширяев и Кибальчич организовали динамитную мастерскую в Петербурге на Троицкой улице, приготовляя взрыв в Зимнем дворце, куда поступил слесарем приехавший из Нижнего вместе с Якимовой Халтурин. Я мало принимал в этом участия, так как находился тогда в сильно удрученном состоянии, отчасти благодаря двойственности своей натуры, одна половина которой влекла меня попрежнему в область чистой науки, а другая требовала как гражданского долга пойти вместе с товарищами до конца. Кроме того, у меня очень обострились теоретические, а отчасти и моральные разногласия с Тихомировым, который, казалось мне, недостаточно искренне ведет дело с товарищами и хочет захватить над ними диктаторскую власть, низведя их путем сосредоточения всех сведений о их деятельности только в распорядительной комиссии из трех человек на роль простых исполнителей поручений, цель которых им не известна."
В.Н. Фигнер: "Деятельность и значение распорядительной комиссии, насколько я видела, были незначительны и не имели ничего общего с диктатурой."
Н.А.Морозов: "Да и в статьях своих, казалось мне, он часто пишет не то, что думает и говорит иногда в интимном кругу.В это же самое время была арестована наша типография, и моя обычная литературно-издательская деятельность прекратилась. Видя мое грустное состояние, товарищи решили отправить меня и Ольгу Любатович временно за границу с паспортами одних из наших знакомых, и Михайлов нарочно добыл мне вместе с Ольгой билет таким образом, чтобы ко дню, назначенному для взрыва в Зимнем дворце, мы были уже по ту сторону границы.
Так как при особенно критических событиях такие отъезды из центра уже практиковались нами и я сильно боялся за Ольгу Любатович, не хотевшую уезжать без меня, то сейчас же поехал и узнал о взрыве в Зимнем дворце из немецких телеграмм на пути в Вену."
В.Фигнер - Н.Морозову: "«Ты не поверишь, как было грустно узнать, что вы все удрали за границу. Еще народники так-сяк. Но вы! Никакие внутренние несогласия не должны бы погасить в вас товарищества, которое требует, чтобы все были налицо, если борьба еще продолжается. Не хотите ли вы сохранить себя для будущих лучших времен, которые будут куплены ценой кропи стольких товарищей?.. Я понимаю, что у вас могли быть натянутые отношения, и даже могу представить себе невозможность нравственную для вас оставаться в Питере, но ведь Россия велика... Я встретила бы вас с удовольствием в Харькове.. Словом, для вас было дело, вы были нужны, необходимы, неотложно и безусловно необходимы, и вы оторвались от нас".
Н.Морозов: "Товарищеское чувство, моя прежняя горячая привязанность... вернулись".
Н.А.Морозов:"Оттуда я отправился прямо в Женеву и поселился сначала вместе с Кравчинским и Любатович, а потом мы переехали в Кларан, где впервые близко сошлись с Кропоткиным. Написав там брошюру “Террористическая борьба”, где я пытался дать теоретическое обоснование наших действий, я поехал в Лондон, где познакомился через Гартмана с Марксом..."
В.Фигнер - Н.Морозову, 13 декабря 1880 г.: "Мы очень рады твоему решению приехать и просим тебя поторопиться с приездом, не откладывая далее... А соскучились мы об тебе порядочно-таки".
Н.А.Морозов: "...И на возвратном пути в Россию был вторично арестован на прусской границе 28 января 1881 г. под именем студента Женевского университета Лакиера."
С.М.Кравчинский: "Николай был арестован на прусской границе, около Вержболова, и заключен пока в местную тюрьму. Что произошло дальше, никто не знал, так как контрабандист со страху немедленно перебрался в Германию и сообщаемые им дальнейшие известия были в высшей степени сбивчивы: сначала думали, что Николай взят как дезертир, но потом прошел слух, что в дело вмешались жандармы: это уж пахло политикой.
Что касается самого ареста, то ясно было только одно: контрабандист тут был совершенно ни при чем. Он всячески оправдывался в письме и, выразив свое душевное огорчение по поводу случившегося, просил прислать немедля следуемые ему деньги. Арест, очевидно, произошел благодаря неосторожности самого Николая: просидев целый день где-то на чердаке, он не вытерпел наконец и вышел прогуляться. Это была непростительная, ребяческая оплошность."
Н.А.Морозов: "Я был отправлен в Варшавскую цитадель, где товарищ по заключению стуком сообщил мне о гибели императора Александра II, и я был уверен, что теперь меня непременно казнят. Я тотчас же был привезен в Петербург, где в охранном отделении узнал из циничного рассказа одного из сыщиков в соседней комнате о казни Перовской и ее товарищей, и был переведен в дом предварительного заключения, где кто-то обнаружил жандармам мое настоящее имя, вероятно, Узнав по карточке, меня вызвали на допрос, прямо назвали по имени, а я отказался давать какие-либо показания, чтобы, говоря о себе, не повредить косвенно и товарищам. Меня пробовали сначала запугать, намекая на какие-то способы, которыми могут заставить меня все рассказать, а когда и это не помогло, отправили в Петропавловскую крепость, в изолированную камеру в первом изгибе нижнего коридора, и более не допрашивали ни разу.
Из показаний на следствии: "По убеждениям своим я террорист, но был ли террористом по практической деятельности, предоставляю судить правительству. Я не считаю для себя возможным дать какие-либо сведения по предмету обвинения меня в Липецком съезде, в участии в покушении 19 ноября 1879 года в Москве и вообще на все вопросы по существу дела, так как моя жизнь до ареста была тесно связана с жизнью других лиц, и мои разъяснения, хотя бы они относились лично ко мне, могли бы повлиять на судьбу моих знакомых и друзей, как уже арестованных, так и находящихся на свободе".
На суде особого присутствия правительственного сената я не признал себя виновным ни в чем и до конца держался своего метода, как можно меньше говорить со своими врагами, благодаря чему меня и осудили только на пожизненное заточение в крепости, а тех, кто более или менее подробно описал им свою деятельность, — к смертной казни.
Письмо О.Любатович: "Обо мне не беспокойся Я обещал тебе и сумею выпутаться теперь или после суда. Верь этому. Что я умру — невероятно; теперь, к сожалению, очень многие опасней меня.".
Через несколько дней после суда, часа в два ночи, ко мне в камеру Петропавловской крепости с грохотом отворилась дверь, и ворвалась толпа жандармов. Мне приказали скорей надеть куртку и туфли и, схватив под руки, потащили бегом по коридорам куда-то под землю. Потом взбежали снова вверх и, отворив дверь, выставили через какой-то узкий проход на двор. Там с обеих сторон выскочили ко мне из тьмы новые жандармы, схватили меня под мышки и побежали бегом по каким-то узким застенкам, так что мои ноги едва касались земли. Преграждавшие проход ворота отворялись при нашем приближении как бы сами собою, тащившие меня выскочили на узенький мостик, вода мелькнула направо и налево, а потом мы вбежали в новые ворота, в новый узкий коридор и, наконец, очутились в камере, где стояли стол, табурет и кровать.
Тут я впервые увидел при свете лампы сопровождавшего меня жандармского капитана зверского вида (известного Соколова), который объявил, что это—место моего пожизненного заточения, что за всякий шум и попытки сношений я буду строго наказан и что мне будут говорить “ты”. Я ничего не отвечал и, когда дверь заперлась за ним, тотчас же лег на кровать и закутался в одеяло, потому что страшно озяб при пробеге в холодную мартовскую ночь почти без одежды в это новое помещение — Алексеевский равелин Петропавловской крепости, бывшее жилище декабристов.
Началась трехлетняя пытка посредством недостаточной пищи, отсутствия воздуха, так как нас совсем не выпускали из камер, вследствие чего у меня и у одиннадцати товарищей, посаженных со мною, началась цынга, проявившаяся страшной опухолью ног; три раза нас вылечивали от нее, прибавив к недостаточной пище кружку молока, и в продолжение трех лет три раза снова вгоняли в нее, отняв эту кружку. На третий раз большинство заточенных по моему процессу умерло, а из четырех выздоровевших Арончик уже сошел с ума, и остались только Тригони, Фроленко и я, которых вместе с несколькими другими, привезенными позднее в равелин и потому менее пострадавшими, перевезли во вновь отстроенную для нас Шлиссельбургскую крепость.
В первое полугодие заточения в равелине нам не давали абсолютно никаких книг для чтения, а потом, вероятно благодаря предложению священника, которого к нам прислали для исповеди и увещания, стали давать религиозные. Я с жадностью набросился на них и через несколько месяцев прошел весь богословский факультет. Это была область, еще совершенно неведомая для меня, и я сразу увидел, какой богатый материал дает древняя церковная литература для рациональной разработки человеку, уже достаточно знакомому с астрономией, геофизикой, психологией и другими естественными науками. Поэтому я не сопротивлялся и дальнейшим посещениям священника, пока не перечитал все богословие, а потом (в Шлиссельбурге) перестал принимать его, как не представлявшего по малой интеллигентности уже никакого интереса, и тяготясь необходимостью говорить, что только сомневаюсь в том, что для меня уже было несомненно (я говорил ему до тех пор, что недостаточно знаком с православной теологией, чтобы иметь о ней свое мнение, и желал бы познакомиться подробнее)."
В.Н.Фигнер: "...Рассказывая в Шлиссельбурге об условиях этой ужасной жизни, Н. А. не без гордости говорил, что понимал прекрасно, что весь режим Алексеевского равелина имеет целью извести медленной смертью узников, заключенных в нем, и что это сознание заставляло его настойчиво сопротивляться болезни, одолевавшей его от постоянного голодания. Мучимый цынгою, преодолевая страшные колющие боли в ногах, он старался как можно более ходить. Да! Он ходил по камере и повторял в уме: "Меня хотят убить... а я все таки буду жить!..."
И он выжил, Несмотря на то, что многие годы харкал кровью и, казалось, неминуемо должен был погибнуть."
В.Вильмс: "Морозов обманул медицинскую науку и меня и остался жив. Здоровье его удовлетворительно."
Н.А.Морозов: "Цингу я инстинктивно лечил хождением, хотя целыми месяцами казалось, что ступаю не по полу, а по остриям торчащих из него гвоздей, и через несколько десятков шагов у меня темнело в глазах так, что я должен был прилечь. А начавшийся туберкулез я лечил тоже своим собственным способом: несмотря на самые нестерпимые спазмы горла, я не давал себе кашлять, чтобы не разрывать язвочки в легких".
В.Н.Фигнер: "Во все время заключения в Шлиссельбурге Н. А. сохранял полное самообладание и неизменную доброту. Для заключенных он был «третьей сестрой», как его в шутку называли товарищи (двумя первыми—были: Волкенштейн и я), к которым он всегда был готов придти со словами утешения; а за отменно учтивое обращение с жандармским персоналом его звали "Маркизом". Но самым употребительным прозвищем было название «Зодиак» за пристрастие к астрономии и поиски на небе так называемого «зодиакального света».
Н.А.Морозов: "Тогда же сложились у меня сюжеты и моих будущих книг: “Откровение в грозе и буре”, “Пророки” и многие из глав, вошедших в I и II томы моей большой работы “Христос”. Но я был тогда еще бессилен для серьезной научной разработки Библии, так как не знал древнееврейского языка, и потому по приезде в Шлиссельбург воспользовался привезенными туда откуда-то университетскими учебниками и курсами, чтобы прежде всего закончить свое высшее образование, особенно по физико-математическому факультету, но в расширенном виде, и начал писать свои вышедшие потом книги: “Функция, наглядное изложение высшего математического анализа” и “Периодические системы строения вещества”, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: “Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам”, “Основы качественного физико-математического анализа”, “Векториальная алгебра” и т. д., напечатанные в первые же годы после моего освобождения или не напечатанные до сих пор..."
В.Н.Фигнер: "Но сказать о Н. А., что он был неизменно мягок, добр и ровен — было бы сказать очень мало. Только первые, самые удручающие годы он был молчалив и всегда словно погружен в мечту или грезу. Но и тогда он находил силы утешать Буцевича, умиравшего от чахотки и данного ему в первые товарищи по прогулке. Когда же тюремные условия изменились к лучшему, Н. А. поражал своей живостью и веселостью.
В тюрьме, где все серо и однообразно, где видишь одни и те же лица и слышишь— в конце концов—все те же речи, добрый и веселый товарищ — сущий клад. Высокая фигура Н. А., в нескладном арестантском халате, обвешенная, во избежание простуди, какими-то тряпочками и увенченная серой шапкой с несуразным доморощенным козырьком, всегда вносила оживление и смех там, где появлялась. В молодости он не любил шуток и возмущался, когда люди постарше дозволяли себе их. Hо в тюрьме он сам стал шутить, при случае мистифицировал и выдумывал разные смешные история и положения.
В заточении, когда пропала возможность всякой практической деятельности, Н. А., отрешаясь от тяжелой действительности, погрузился в работу мысля. В тиши равелина в нем проснулся мыслитель, и тогда же в его уме зародились основные идеи по вопросу о строении вещества, которым он посвятил потом свое главное произведение. Но в равелине не давали письменных принадлежностей, и вся работа мысли оставалась в голове. Зато в Шлиссельбурге, когда стали давать научные книги и через три года разрешили карандаш и бумагу, Н. А. всецело отдался любимым занятиям.
В последние 10—12 лет этот узник с высохших телом, но с трепетавшей в его уме живой мыслью, с удивительной и трогательной настойчивостью, день за днем, обдумывал и набрасывал на бумагу гипотезы и соображения, делал бесконечные вычисления, составлял таблицы и схемы. Позади его была почти уже вся жизнь, а впереди— с холодной точки зрения. — одна безнадежность, ничем не отмеченная могила на маленькой косе у крепостной стены, где легли его товарищи, когда-то, как и он, полные энергии и силы, но сломленные чахоткой и цынгой...
...В Шлиссельбурге я иногда, по вычислениям, делала верст 10 в день, а всего прошла там столько, что почти обошла землю по экватору, а Морозов так дошел уже почти до луны... "
И.П.Ювачев: "Однажды летом 1885 г. приходит ко мне смотритель и спрашивает, не желаю ли я гулять вдвоем с одним из товарищей по заключению.— Конечно, хочу.
Меня охватила невыразимая радость, но одновременно я почувствовал и некоторое смущение. Мне казалось, что я уже отвык от людей... Меня ввели в загородку, в северо-восточном углу тюремного двора, разделенную на небольшие клетки в виде секторов. Оставив меня в одной из них под присмотром жандармов, помещавшихся тут же, на деревянной вышке, смотритель пошел за другим заключенным.
Через три-четыре минуты, слышу — ведут его. Открывается дверь, и входит высокий, страшно бледный и сильно истощенный молодой человек с небольшой русой бородкой, в таком же арестантском костюме, как и я, товарищ по заключению, по общим страданиям! Но, боже мой, что за вид у него! Болезненно худой, с тусклыми глазами; серый халат повис складками, как на вешалке, из башмаков выбились подвертки. Он не шагал, подымая ноги, а передвигал и волочил их, как старик. Пройдя два шага, он останавливается и смотрит себе под ноги, как бы выбирая место, куда стать... Мы сказали друг другу свои фамилии.
Во все время наших первых переговоров дверь была открыта, и солдаты вместе с смотрителем с видимым любопытством смотрели на наше свидание. Когда они ушли, Н. А.— так звали моего нового товарища — спрашивает меня:—Вы давно в одиночном заключении?-—Три года.
Он недоверчиво заглянул мне в глаза и стал расспрашивать о моих занятиях. Потом, когда через десять минут оживленного разговора мы стали друзьями, он откровенно признался:
— А знаете ли, я ведь вас заподозрил, когда вы сказали мне, что сидели три года.— Почему же?—Да у вас блестят глаза, как будто вы вчера приехали из деревни. Я вот совсем ослабел глазами, теперь и читать не могу.
Я объяснил ему, что прежде я тоже не мог читать, но потом, ежедневно делая холодные ванны для глаз, снова укрепил их.
Это был Н. А. Морозов... Мы виделись во время прогулок два раза в неделю. Каждый из нас приходил на свидание с кучею всевозможных вопросов, но предложить их один другому на разрешение мы никогда не успевали. Тогда мы придумали такую систему: как только встречаемся в загородке, прежде всего выкладываем друг другу все наши заранее приготовленные вопросы. Иные сейчас же разрешались, а которые требовали более обдуманного ответа, оставлялись до следующего свидания. И о чем только ни переговорили мы в эти немногие минуты! К моему счастию, я встретил в Морозове тоже любителя математики и астрономии. К сожалению, он настолько ослаб глазами, что временами совершенно не мог ни читать ни писать. Иногда он выносил книгу на прогулку и просил меня прочесть наиболее заинтересовавшие его страницы. А ведь был когда-то красивый, здоровый, краснощекий юноша! Николай Александрович много мечтал по выходе из тюрьмы завести школу и отдать все свои силы, богатства и способности детям."
Генерал жандармерии А.И.Пантелеев - Н.А.Морозову: "Вы боролись против самодержавия,— сказал он тоном победителя,— но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо». Морозов отвечал: «Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать»
М.В.Новорусский: "В 1897 г. мы впервые узнали о том, что в Петербурге существует Подвижной музей учебных пособий, основанный еще в 1894 г. Где-то в журнале, уж не припомню каком, попалась краткая заметка о нем и о характере его деятельности. Обратив на него внимание, я сообщил некоторым из товарищей мысль о том, что его коллекциями могли бы воспользоваться и мы». Начальник крепостной тюрьмы «сам предложил в качестве посредника для сношений с музеем доктора Н. С. Безроднова и простодушно сознался, что сам он в этих вещах профан и поэтому не может вести дело лично. Это было нам как раз на-руку. Доктор этот еще недавно поступил к нам, и мы знали только, что он добродушный малый. Взялся он за этот нелегкий труд охотно и вскоре же доставил нам по нашему заказу первую коллекцию по минералогии... За минералогией последовали палеонтология, затем геология и петрография, кристаллография, физика, технология, ботаника, зоология и даже география... Но музей еще организовывался и был тогда крайне беден. Многие коллекции, очевидно, подаренные, были очень убоги и, так сказать, сами напрашивались на ремонт. Первый обратил на это внимание Н. А. Морозов и начал делать ящики для палеонтологических образцов, приводя их в систему."
Н.Морозов, письмо к родным, 1897 г.: "Уже более десяти лет я снова отдаю почти все свое время изучению естественных наук, к которым, как вы знаете, я еще в детстве имел пристрастие... Несколько лет я занимаюсь астрономией... Года два или три я специально занимался здесь ботаникой, могу разводить цветы в крошечном садике, а для зимних занятий составил гербарий, в котором набралось более 300 видов растений. Кроме всего этого, я занимаюсь почти постоянно теоретической физикой и химией... Теперь я пишу книгу о строении вещества и, если позволит здоровье, окончу в этом году. Написал почти полторы тысячи страниц"..
В.Н.Фигнер: "Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: “Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?” А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.
И все-таки он работал. Он мыслил и писал, одушевленный несокрушимой надеждой, что его идеи когда-нибудь да увидят свет. Порой, измученный, больной, в дружеском излиянии, он признавался, что источник жизни в нем иссякает, что сил у него остается мало, но это служило лишь стимулом к тому, чтобы спешить поскорее занести на бумагу все, что он имеет сказать и что может внести хоть небольшую крупицу знания в общую сокровищницу человеческой мысли....Он верит с трогательным упованием в свою научную миссию и только и думает, как бы его сочинения увидали свет. Работает над ними он с изумительной настойчивостью и систематичностью. Есть что-то почтенное и вместе трогательное в этой судьбе одинокого узника, вечно парящего в сфере отвлеченной мысли в этой безрадостной жизни, фанатически отдающей себя служению науке и через нее человечеству, в этом неустанном стремлении к истине, которая, быть может, никогда не выйдет за пределы четырех стен".
М.Ю.Ашенбреннер: "Н. А. Морозов до того был поглощен своими идеями и научными трудами, что ему некогда было думать о своей болезни, и это его спасало. А между тем в тюрьме легко развивается мнительность и наклонность давать слишком много места самонаблюдению."
Н.А.Морозов: "Революционная вспышка 1905 г., бывшая результатом японской войны, выбросила меня и моих товарищей из Шлиссельбургской крепости после 25-летнего заточения, и я почувствовал, что должен прежде всего опубликовать свои только что перечисленные научные работы, которые и начали выходить одна за другой. Почти тотчас же я встретил и полюбил одну молодую девушку, Ксению Бориславскую, которая ответила мне взаимностью и стала с тех пор самой нежной и заботливой спутницей моей новой жизни, освободив меня от всех житейских мелочных забот, чтобы я безраздельно мог отдаться исполнению своих научных замыслов.
Естественный факультет “Вольной высшей школы” избрал меня приват-доцентом по кафедре химии тотчас же после выхода моих “Периодических систем строения вещества”, а потом меня выбрали профессором аналитической химии, которую я и преподавал в Высшей вольной школе вплоть до ее закрытия правительством. Вместе с тем меня стали приглашать и для чтения публичных лекций почти все крупные города России, и я объездил ее, таким образом, почти всю.
В 1911 г. меня привлекли к суду Московской судебной палаты с сословными представителями за напечатание книги стихотворений “Звездные песни” и посадили на год в Двинскую крепость. Я воспользовался этим случаем, чтоб подучиться древнееврейскому языку для целесообразной разработки старозаветной Библии, и написал там четыре тома “Повестей моей жизни”, которые я довел до основания “Народной воли”, так как на этом месте окончился срок моего заточения."
Л.Н.Толстой, по прочтении их первой части: "...Прочел с величайшим интересом и удовольствием. Очень сожалею, что нет их продолжения...Талантливо написано. Интересно было взглянуть в душу революционеров. Очень поучителен был для меня этот Морозов."
Н.А.Морозов: "Еще ранее этого я увлекся научным воздухоплаванием и авиацией и, поступив в аэроклуб, стал читать в его авиационной школе лекции о культурном и научном значении воздухоплавания и летанья и совершил ряд научных полетов, описанных в моей книге “Среди облаков.
В.Н.Фигнер: "Азеф ...звал его не для революционной пропаганды. Нет! “Ваше имя, — говорил он Морозову, — будет привлекать молодежь, и это очень важно для партии”. Это было вскоре после выхода Морозова из Шлиссельбурга.Морозов инстинктивно не доверял Азефу и отклонил предложение.У Азефа под руками была целая партия, и все же ему были нужны мы, чтобы нашими руками загребать жар."
Н.А.Морозов: "В то же время я был избран членом совета биологической лаборатории Лесгафта и профессором астрономии на открытых при ней Высших курсах Лесгафта, стал членом многих ученых обществ, а потом был приглашен прочесть курс мировой химии в Психоневрологическом институте, который продолжал вплоть до революции 1917 г. А перед этим, когда началась война, я был еще командирован “Русскими ведомостями” на передовые позиции западного фронта со званием “делегата Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам”, но в сущности для ознакомления публики с условиями жизни на войне. Из статеек, которые я посылал в эту газету, составилась потом моя книжка “На войне”. Но мое пребывание “под огнем” продолжалось не особенно долго: от жизни в землянках и окопах у меня началось воспаление легких, и я был спешно отправлен домой, в Петербург.
В 1917 г., в первые месяцы революции, у меня опять началась борьба между стремлением продолжать свои научные работы и ощущением долга — пожертвовать всем дорогим для закрепления достижений революции. Оставив на время научные работы, я участвовал на Московском государственном совещании, созванном в 1917 г., потом был членом Совета республики и участвовал в выборах в Учредительное собрание. Все это время я был тревожно настроен. Я предвидел уже неизбежность гражданской войны, бедствий голода и разрухи как ее результатов и потому сознательно занял примиряющую позицию среди враждующих между собою партий, но вскоре убедился, что это совершенно бесполезно и что удержать от эксцессов стихийный натиск взволновавшихся народных масс будет так же трудно нашим политическим партиям, как остановить ураган простым маханьем рук. Необходимо было дать урагану пронестись, и я решил использовать это время для завершения тех исследований Библии, которые начал еще в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Я мог теперь употребить все силы для уничтожения суеверий и усиленно принялся за подготовление материалов к осуществлению своей книги “Христос”, задуманной еще в шлиссельбургском заточении, но осуществить которую при старом режиме не было никакой возможности."
Н.А.Морозов - В.И.Ленину, 1921 г. : "..С усердием взялся бы за создание Воздушного Флота"
Н.А.Морозов, выступление на заседании Общества друзей Воздушного Флота, 19 августа 1923 г.: "..Настало время подумать о будущем и разработать строго научный план гармонического развития всех видов и родов авиации и воздухоплавания. Необходимо обеспечить могучие крылья для нашей Отчизны и оправдать высокое доверие народа. ...Наше Общество должно уделить особое внимание реактивным летательным аппаратам - ракетным аэропланам и внеземным ракетам для межпланетных сообщений. Теперь над проблемами реактивной авиации и межзвездных и межпланетных путешествий успешно работает в Калуге наш великий соотечественник Константин Эдуардович Циолковский. Я нахожу его труды исключительно интересными! Мы должны ходатайствовать перед революционным правительством об ассигновании золотых рублей на реактивные исследования - в количестве, достаточном для опытной разработки теоретических выводов Циолковского."
В.Н.Фигнер, 26 декабря 1926 г.: "Летом я ездила в Ярославскую губернию, в Мологский уезд к Морозову в его «Борок» и провела у него 2 недели... Он совсем отрешился от дел земных... Он сидит у себя на вышке — стеклянная галерея — мезонин — и пишет. Пишет о Христе, фолианты в 700 — 800 стр., приплетая к Христу всевозможные не связанные с ним вещи. Издал уже три тома и кончил 4-й. Грозит, что будет 7!!"
Н.А.Морозов: "Я с радостью принял предложение совета Петербургской биологической лаборатории Лесгафта стать ее директором, преобразовал ее с помощью своих сотрудников в существующий теперь Государственный научный институт имени Лесгафта, провел его через самые тяжелые годы народных бедствий и борьбы и теперь буду считать цель своей жизни достигнутой, если удастся укрепить его дальнейшее существование и завершить и опубликовать вместе с тем научные работы, намеченные мною еще в шлиссельбургском заточении.
..Я считаю, что со времени революции цель моей бывшей политической деятельности достигнута, и я посвящаю свою трудовую жизнь исключительно науке, в которой вижу главное орудие для будущего счастья человечества."
С.И.Вавилов:"Н.А.Морозов сумел в ряде случаев увидеть то, к чему пришла наука много позднее в результате усилий громадного коллектива ученых".
Н.А.Морозов: "Я старался только расшатать старые исторические бастионы и лишь наметить общими чертами возможность построения на развалинах старой исторической крепости... новой, осмысленной исторической науки на эволюционных началах, в связи с географией, геофизикой, общественной психологией, политической экономией, историей материальной культуры и со всем вообще современным естествознанием."
И.В.Курчатов: "Современная физика ядра полностью подтвердила утверждение о сложном строении атомов и взаимопревращаемости всех химических элементов, разработанное в свое время Н.А.Морозовым в монографии "Периодические системы строения вещества".
Н.А.Морозов - С.И.Вольфовичу: "У меня тотчас же после открытия циклотронов, появился проект новой работы, но я по уши был погружен в последние годы в геофизические соображения и не знаю, когда освобожусь от большого моего теперешнего труда — „Основы теоретической геофизики"
С.И.Вольфович: "Должен признаться, что, прочитав эти слова Николая Александровича, я был ошеломлен: на 91-м году жизни он был более страстен и смел, чем многие из нас, бывшие на 40—50 лет моложе его".
С. И. Вавилов: "Морозов сумел в ряде случаев увидеть то, к чему пришла наука много позднее в результате усилий громадного коллектива ученых".
Н.А.Морозов: "Будем накоплять в своей душе больше хорошего, и не портить ее свежесть накоплением в ней всякой житейской мерзости!"
В.Каверин: "Это было в середине 30-х годов, в доме отдыха ученых в Старом Петергофе.Сестра-хозяйка,..вошла с бумагами в руках и спросила:
- Есть партийные?
Высокий старик в очках, с седой бородкой, неторопливо отозвался:
- Я партийный. - И пояснил: - Член партии "Народная воля".
Это был Николай Александрович Морозов, известный революционер, участник террористической организации "Свобода или смерть", тайно возникшей внутри "Земли и воли", член ее Исполнительного Комитета, один из редакторов ее печатного органа - журнала "Работник" и член Центральной секции Интернационала.
В крепости он в течение одного месяца изучил немецкий язык, а потом английский, испанский и португальский. Шведский и датский не были изучены только потому, что в России еще не были изданы самоучители, с помощью которых можно было их изучать.
В годы его испытаний вырабатывался характер, и надо сказать, что это был необыкновенный характер, о котором рассказать почти невозможно, потому что он был одновременно и сложен и прост. Глубокий и беспощадный самоанализ соединялся в нем с детской наивностью, боязнь смерти, естественная для любого существа (будь то человек или зверь), отсутствовала полностью, и крайне редкие случаи, когда он ее чувствовал, рассматривались как постыдная слабость, а подчас - как преступление. Он чувствовал ответственность не только перед своими друзьями, ежеминутно находившимися перед лицом смертельной опасности, а перед всем человечеством и, как это ни странно, больше того - перед природой.
Любовь к риску - черта, которую я часто наблюдал в годы войны, - обычно соединявшаяся с осмотрительностью, осторожностью, трезвостью, у Морозова сопровождалась юношеским воображением, - кстати, воображение характерно и для его научных трудов. (В этом отношении он был очень похож на Циолковского, для которого интересы человечества были бесконечно выше личных интересов) Влюбившись в Веру Фигнер, он начинает мечтать, что спасет ее от гибели, "пробравшись к ней, захваченной врагами". Занимаясь "хождением в народ" и встречая полное непонимание или равнодушие, он тем не менее живо представляет себе, что вскоре народ поднимется и начнется "такая счастливая жизнь, которую мы даже не можем себе представить".
Нельзя сказать, что он не боролся с этой склонностью, которая (он это чувствовал) даже вредна для дела, - боролся и побеждал, потому что был создан для неустанной деятельности, которая была его главной чертой.
Если у Морозова не было намеченного дела, которое он должен был совершить в намеченное время, он брался за любое. Как аббат Сийес, ответивший Конвенту на вопрос, что он делал после того, как Конвент приговорил к смерти короля Людовика XVI, сказал: "Я жил", Морозов на вопрос, что он делал в течение 29 лет в крепости, мог бы ответить: "Я мыслил". Его нормой был двенадцатичасовой рабочий день, прерывавшийся лишь десятью или двадцатью минутами для прогулки. В эти короткие минуты Морозов любовался природой, будь это камни, валявшиеся на тюремном дворе, или привыкшая к заключенным собака. Или пролетевший голубь, или надвигавшаяся туча.
Он не мог позволить себе сойти с ума (хотя однажды был к этому очень близок) или, тем более, умереть - ему было некогда заниматься собственной смертью, которая годами неотступно грозила ему. Мне кажется, именно эта удивительная способность позволила ему прожить такую долгую жизнь.
И еще одно: врожденный оптимизм. Каждый день он говорил товарищам - после долгих лет, проведенных в одиночке, им разрешили встречаться, - что их вскоре должны выпустить. Он предвидел крушение империи и был уверен, что оно произойдет очень скоро.В дни рождения Николая Александровича к нему собирались все ветераны революционного движения конца XIX века. Там были родственники и наиближайшие друзья Дейча, Гершуни и других. Приходилось подчас дожидаться на лестнице тех минут, когда Николай Александрович будет свободен и сможет принять наше поздравление. Лидию Николаевну (жена В.Каверина) он всегда целовал, и она говорила, что это было очень приятно: "У него такая мягкая, приятная бородка". С мужчинами не целовался. Потом Ксения Алексеевна (жена Н.Морозова) читала поздравления, полученные от Веры Фигнер, и показывала том ее "Воспоминаний", надписанный кратко, но выразительно: "Николаю Морозову - Вера Фигнер". И Ксения Алексеевна прибавляла, смеясь: "Петру Первому - Екатерина Вторая".
Он рвался во все рискованные мероприятия. Он вызывался помочь друзьям, устроившим взрыв поезда с целью убийства Александра Второго. Когда поднимался вопрос о спасении товарища, он первый брался за дело, даже если ни у кого не было надежды на успех. Страха смерти он никогда не испытывал. А смерть за свободу считал естественным концом жизни каждого революционера."
В 1939 году Николай Александрович с отличием окончил снайперские курсы Осоавиахима.
Н.А.Морозов: "Двадцатый век будет веком окрыленного человечества, и люди Российской Земли проложат дорогу к звездам"!
Академик С. И. Вольфкович, 1944 г.: "Прочитывая теперь его труды, приходится удивляться остроте его мыслей, обобщений и прогнозов... Трудно представить себе трудовой пафос, и страсть научного исследования, которые горели всю жизнь в Николае Александровиче. На девяносто первом году своей жизни Н. А. был более страстен и смел, чем многие, на сорок-пятьдесят лет его моложе.
..Надо пожелать, чтобы Академия Наук СССР произвела коллективную работу по систематизации и разбору трудов Н. А., по доведению его многочисленных интересных мыслей до соответствующих кругов научных работников и сохранению литературного наследия Н. А. для истории науки".
Проф.М. И. Усанович, 1947 г.: "За сорок лет, прошедших после выхода в свет книги Морозова, основная ее идея — о сложности атомов и возможности объяснения периодического закона на основе строения атомов — получила полное экспериментальное подтверждение. Однако, если бы дело ограничилось подтверждением лишь этой общей идеи, мы не могли бы выделить работу Морозова из множества попыток формального объяснения периодической системы, появившихся как до, так и после книги Морозова, Исключительной особенностью рассматриваемой работы является то, что, исходя из некоторой гипотезы о строении атомов, автор вывел из придуманной им схемы не только периодичность валентности, но пришел к ряду других выводов, последовательно подтвердившихся последующими открытиями, В свете современных сведений сочинение Морозова производит впечатление книги научных пророчеств...
Морозов своей замечательной книгой, предвосхитил многие направления последующего развития физико-химических наук. И возможно, что будущая геометрия или Стереохимия атомного ядра обнаружит и для себя много поучительного в структурных схемах Морозова."
Известно, что перед смертью Морозов прошептал: "Прощайте, звезды!" и умер, глядя в ночное небо.
Основные труды Н. А. МорозоваСело Рябково. Работник, 1875, .№ 3.Даниловское село. Вперед, март 1875.Из-за решетки. Сборник стихотворений русских заключенных. Женева:Работник, 1877.Разные известия. Земля и воля, 1878, № 1.Хроника арестов. Земля и воля, 1878, № 2.Убийство шпиона Рейнштейна. Листок «Земли и воли», 1879, № 1.Фомин. Листок «Земли и воли», 1879, № 1, 2.По поводу политических убийств. Листок «Земли и воли», 1879, № 2.Февральские аресты в Петербурге. Листок «Земли и воли», 1879, № 2, 3.Передовые статьи. Листок «Земли и воли», 1879, .№ 1, 2.Суд над Бобоховым. Листок «Земли и воли», 1879, № 2, 3.Киевские события. Листок «Земли и воли», 1879, № 5.Дело братьев Избицких в Киеве. Листок «Земли и воли», 1879, № 6.Хроника военного положения. Листок «Земли и воли», 1879, № 6.Урюпинское дело. Листок «Земли и воли», 1879, № 6. ;Суд над Дубровиным. Листок «Земли и воли», 1879, «№ 5. Хроника преследования. Народная воля 1879, № I,-1880, .№- 3.-Попытка освобождения Войнаральского. Земля и воля, 1879, .№ 4. От исполнительного комитета. Листок «Земли и воли», 1879, № 1, 2, 3, 4, 5,6.От Исполнительного комитета. Народная воля, 1879, № 1, 3. Террористическая борьба. Лондон: Русская типография, 1880.Стихотворения (1875—1880). Женева: Типография Работника и Громады, 1880.Из стен неволи. Сборник стихотворений. Ростов н/Д.: Донская речь, 1906Периодические системы строения вещества. Теория образования химиче-ских элементов. М.: Сытин, 1907.Откровение в грозе и буре. История возникновения Апокалипсиса. СПб.:Былое, 1907.Д. И. Менделеев и периодическая система химических элементов. СПб.:Изв. СПБ. биол. лаб., т. 8, вып. 3, 1907.Теоретический вывод периодической системы современных химических элементов. СПб.: Изв. СПб. биол. лаб., т. 8, вып. 4, 1907.Андрей Франжоли. Былое, 1907, № 3.Эры жизни. Научная полуфантазия. Современный мир, 1907, № 1.Основы качественного физико-математического анализа и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы. М.: Сытин, 1908.Д. И. Менделеев и значение его периодической системы для химии буду-щего. М.: Сытин, 1908.Свидание с Толстым. Русские ведомости, 1908, № 229. — Почему мы не рассыпаемся? Современный мир, 1908, № 12.Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам. СПб.:Т-во художественной печати, 1908.Вновь открытые превращения эманаций радия с точки зрения эволюционной теории строения атома. СПб.: Изв. СПб. биол. лаб., т. 9, вып. 3.-1908.В поисках философского камня. СПб.: Общественная польза, 1909.Начала векториальной алгебры в их генезисе из чистой математики. СПб.:Общественная польза, 1909.Атомы души. Современный мир, 1909, .№ 11.Письма из Шлиссельбургской крепости. СПб.: Аверьянов, 1910.Звездные песни. М.: Скорпион, 1910.На границе неведомого. М.: Звено, 1910.Эволюция вещества на небесных светилах по данным спектрального анализа. М.: Тип. Моск. унив-та, 1910.Что может принести нам встреча с кометой. М.: Сытин, 1910.Вселенная. В кн.: Итоги науки в теории и практике, т. 2. М.: Мир, 1911.По поводу авиационных катастроф. Речь, 1911, № 190.Природа и математика. В кн.: Ф. Л. Кольрауш. Введение в дифференциальное и интегральное исчисление и дифф.уравнения. СПб.: Общеcтвенная польза, 1911.Свободный полет на воздушном шаре. Русская мысль, 1911, ,№ 2.Звездные рои. Известия русского общества любителей мироведения, 1912, №1.Солнечное затмение 4(17) апреля 1912 г. Полет на аэростате во время затмения. Известия русского общества любителей мироведения, 1912, № 2.Поэзия в науке и наука в поэзии. Русские ведомости, 1912, .№ 1.Прошедшее и будущее миров с современной геофизической и астрофизической точки зрения. Природа, 1912, № 3.Функция. СПб. — Киев: Сотрудник, 1912.Пророки. М.: Сытин, 1914.Повести моей жизни. Т. I. М.: Задруга, 1916.Как прекратить вздорожание жизни. М.: Сытин, 1916.Завоевание воздуха. В кн.: Итоги науки в теории и практике. М.: Миру 1916.Эволюционная социология, земля и труд. Пг.: Свет и свобода, 1917."Революция и эволюция. Пг.: Копейка, 1917.Наука и свобода. Природа, 1917, №5—6.Семь дней революции. События в Москве. Дневник очевидца. М., 1917.Повести моей жизни. Тт. 2, 3, 4. Задруга, 1918.Принцип относительности и абсолютное. Пг.: Госиздат, 1920.Звездные песни. Кн. 1—2. Задруга, 1920. Принцип относительности в природе и математике. Пг.: Начатки знаний,. 1922.Христос. Т. I. Л.: Госиздат, 1924. Среди облаков. Л.: Путь к знанию, 1924.Поезд сознания. Человек и природа, 1924, № 7—8.Христос. Т. 2. Л.: Госиздат, 1926.Христос. Т. 3. М. — Л Госиздат, 1927.Христос. Т. 4. М. — Л. Госиздат, 1928.Христос. Т. 5. М. — Л. Госиздат, 1929.Христос. Т. 6. М. — Л. Госиздат, 1930.Христос. Т. 7. М. — Л. Госиздат, 1932.Повести моей жизни. Т. 1, 2, 3. М.: Изд-во политкаторжан, 1933.Факторы биологической эволюции. Л.: Изв. науч. ив-та им. П. Ф. Лесгаф-та, т. 19, вып. 1, 1936.Повести моей жизни. Т. 1, 2, 3. М.: АН СССР, 1947.Повести моей жизни. Т. 1, 2. М.: АН СССР, 1961.Повести моей жизни. Т. 1, 2. М.: АН СССР, 1962.Лунные кратеры и цирки. Техника молодежи, 1963, № 7, 8.