"Какое величие души! Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей! По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и, в конце концов, на смерть только ради блага других – такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России... Я не говорю о кратком мученичестве, о внезапном самопожертвовании во имя высокого идеала в минуту восторженного порыва, почти безумия, – я говорю лишь о героизме совсем иного рода: об этом поразительном, сверхчеловеческом героизме, что прямо смотрит вперед, через годы, в ту даль, где на горизонте ждет виселица, – и упрямо идет к ней сквозь адское пламя, не трепеща, не бледнея, не малодушествуя и твердо зная, что на его долю достанется одна только виселица."

М.Твен

«Люди найдутся.Мы погибнем, другие будут»

А.Желябов

Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович:

Сочинения

Подпольная Россия

Россия под властью царей

Андрей Кожухов

Народоволец А.Баранников в его письмах

П.А.Кропоткин

"Записки революционера"

Н.А.Морозов

"Повести моей жизни"

т.1

т.2

В.Н.Фигнер

"Запечатленный труд"

том 1

том 2

том 3

В.Н.Фигнер

Полное собрание сочинений

том 5

том 6

том 7

Г.И.Успенский: " ... Вот это-то изящнейшее, не выдуманное. . . слияние девичьих и юношеских черт в одном лице, в одной фигуре, осененной не женской и не мужской, а «человеческой» мыслью, сразу освещало, осмысливало и шапочку, и плед, и книжку и превращало в новый, народившийся, небывалый и светлый образ человеческий".
В.Н.Фигнер, письмо к сестрам, Шлиссельбургская крепость, 30 января 1901 г.: "Я помнила, как в одной статье Глеб Иван[ович] Успенский восторгался картиной того же автора «Курсистка», и здесь судьба неожиданно послала ее мне в одной старой иллюстрации. Теперь она у меня, и мне все чудилось, что она напоминает кого-то знакомого..., но теперь я убедилась, что для меня в ней просто воплощается вся наша женская учащаяся молодежь со всем, что в ней есть свежего, чистого и искреннего. "

Александр Ильич Ульянов

Лишь тот
настоящий Отечества сын,
кто, может быть,
с долей безуминки,
но все-таки был до конца
гражданин
в гражданские сумерки.
Е.Евтушенко

А.Ульянов, из протокола допроса: "— Фамилия?
— Ульянов.
- Имя?
— Александр.
— Отчество?
— Ильич.
— Лет от роду?
— Двадцать. Двадцать лет и одиннадцать месяцев.
— Вероисповедание?
— Православное.
— Народность?
— Русский.
— Происхождение?
— Сын действительного статского советника.
- Звание?
— Дворянин.
— Потомственный?
— Дворянское звание было пожаловано моему отцу за заслуги по Министерству народного просвещения.
— Место рождения?
— Нижний Новгород.
— Время рождения?
— 31 марта 1866 года.
— Адрес?
- Где?
— В Петербурге.
— Александровский проспект, в доме № 21, вторая квартира.
— Ваши занятия?
— Слушал лекции в университете.
— Студент четвертого курса Петербургского университета.
— Факультет?
— Естественный.
— Какими располагаете средствами к жизни?
— Средства к жизни получаю от матери.
— Кто мать? Имущественный ценз.
- Домовладелица.
- Доход от дома?
- Не знаю.
— Ваше семейное положение?
— Холост.
— Имеете братьев, сестер?
— Имею братьев Владимира и Дмитрия, сестер...
— Их занятия?
— Владимир — учащийся восьмого класса Симбирской классической гимназии...
— Какого класса?
— Восьмого.
— Выпускного?
- Да.
- . Ваш второй брат, его имя?
— Дмитрий.
— Кто он?
— Ученик четвертого класса Симбирской классической гимназии.
— Ваши сестры?
— Анна, слушательница Высших женских курсов в Петербурге, Ольга...
- Сколько еще сестер имеете вы?
— Двух.
— Их имена?
— Ольга и Мария.
— Занятия?
— Живут с матерью. Ольга учится в гимназии.
— Прекрасно. Последние формальности. В каких учебных заведениях вы изволили обучаться?
— До поступления в университет обучался в Симбирской классической гимназии.
— Окончили курс?
— В 1883 году.
— За границей бывали?
— Нет, не бывал.
— На чей счет обучались в гимназии?
— На счет родителей.
— К дознанию ранее привлекались?
— Не привлекался."
Аттестат зрелости Симбирской классической гимназии, 1883 г.:"..Дан Александру Ульянову в том, во-первых, что, на основании наблюдений за все время обучения его в Симбирской Гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ отличная, прилежание усердное и любознательность ко всем предметам, особенно к латинскому языку и математике... Педагогический Совет постановил наградить его, Ульянова, золотой медалью..."
А.Ульянова: "В Петербург брат приехал уже с серьезной научной подготовкой, с сильно развитой способностью к самостоятельному труду, и прямо-таки страстно набросился на науку. Первые два года брать жил очень замкнуто, видаясь лишь с товарищами земляками, вместе с которыми им было основано скоро симбирское землячество. Занимался он только естественными науками."
Н.К.Крупская: "Брат был естественником. Последнее лето, когда он приезжал домой, он готовился к диссертации о кольчатых червях и все время работал с микроскопом. Чтобы использовать максимум света, он вставал на заре и тотчас брался за работу. "Нет, не выйдет из брата революционера, подумал тогда я, - рассказывал Владимир Ильич. - Революционер не может уделять сколько времени исследованию кольчатых червей". Скоро он увидел, как он ошибся".
Решение по итогам конкурса Санкт-Петербургского университета, 3 февраля 1886 г.: "Сочинение студента VI семестра Александра Ульянова на тему: «Об органах сегментарных и половых пресноводных Annulata» удостоить награды золотой медалью".
Бартенев, 1887 г.: "Его лицо, матовой белизны, немного широкоскулое, всегда спокойное и приветливое, сейчас было угрюмым и мрачны. Это было лицо человека, который обрек себя на смерть. Он медленно поднял голову, услыхавши мои шаги, и было видно, что я оторвал его от тягостного сна, от которого он с трудом очнулся. Я чутьем понял, что он только что решал для себя тяжёлые вопросы, может быть, вопросы жизни и смерти."
Н.К.Крупская: "Сердце его билось горячей любовью ко всем трудящимся, ко всем угнетенным... Это чувство он получил в наследие от героического русского революционного движения. Это чувство заставило его страстно, горячо искать ответа на вопрос — каковы должны быть пути освобождения трудящихся? Ответы на свои вопросы он получил у Маркса".
Е. И. Яковенко: "Шевырев был инициатором, вдохновителем и собирателем кружка. Ульянов – его железной скрепой и цементом. Без Шевырева не было бы организации, без Ульянова не было бы события Второго 1 марта, организация распалась бы, дело не было бы доведено до конца."
А.Ульянов, из показаний: "Мое участие в замысле на жизнь государя императора выразилось в следующем: в феврале этого года я приготовил некоторые части разрывных метательных снарядов, предназначавшихся для покушения..."
М.Л.Песковский, заявление в департамент полиции: "Зная прошлое Ульянова, трудно не заподозрить нормальность умственных его способностей— так резка несообразность в том, чем был Ульянов и чем он оказался по делу 1 марта. Человек может скрытничать, притворяться, но быть окончательно не самим собой — это уж слишком непонятно."
А.Ульянов, показания от 4 марта: "Ни о каких лицах, а равно ни о называемых мне теперь Андреюшкине, Генералове, Осипанове и Лукашевиче никаких объяснений в настоящее время давать не желаю."
Александр III, 13 марта: "От него, я думаю, больше ничего не добьешься."
М.А.Ульянова - Александру III, 27 марта 1887 г.: " «Горе и отчаяние матери дают мне смелость прибегнуть к Вашему Величеству, как единственной защите и помощи.
Милости, государь, прошу! Пощады и милости для детей моих.
Старший сын, Александр, окончивший гимназию с золотой медалью, получил золотую медаль и в университете. Дочь моя, Анна, успешно училась на Петербургских высших женских курсах. И вот, когда оставалось всего лишь месяца два до окончания ими полного курса учения, у меня вдруг не стало старшего сына и дочери...Слез нет, чтобы выплакать горе. Слов нет, чтобы описать весь ужас моего положении.Я видела дочь, говорила с нею. Я слишком хорошо знаю детей своих и из личных свиданий с дочерью убедилась в полной ее невиновности. Да, наконец, и директор департамента полиции еще 16 марта объявил мне, что дочь моя не скомпрометирована, так что тогда же предполагалось полное освобождение ее.
Но затем мне объявили, что для более полного следствия дочь моя не может быть освобождена и отдана мне на поруки, о чем я просила ввиду крайне слабого се здоровья и убийственно вредного влияния па нее заключения в физическом и моральном отношении.
О сыне я ничего не знаю. Мне объявили, что он содержится в крепости, отказали в свидании с ним и сказали, что я должна считать его совершенно погибшим для себя. Он был всегда глубоко предан интересам семьи и часто писал мне. Около года тому назад умер мой муж, бывший директором народных училищ Симбирской губернии. На моих руках осталось шесть человек детей, в том числе четверо малолетних. Это несчастие, совершенно неожиданно обрушившееся на мою седую голову, могло бы окончательно сразить меня, если б не та нравственная поддержка, которую я нашла в старшем сыне, обещавшем мне всяческую помощь и понимавшем критическое положение семьи без поддержки с его стороны.
Он был увлечен наукой до такой степени, что ради кабинетных занятий пренебрегал всякими развлечениями. В университете он был на лучшем счету.
Золотая медаль открывала ему дорогу па профессорскую кафедру, и нынешний учебный год он усиленно работал в зоологическом кабинете университета, подготовляя магистерскую диссертацию, чтобы скорее выйти на самостоятельный путь и быть опорой семьи.
О, государь! Умоляю — пощадите детей моих! Нет сил перенести этого горя, и нет на свете горя такого лютого и жестокого, как мое горе! Сжальтесь над моей несчастной старостью! Возвратите мне детей моих!
Если у сына моего случайно отуманился рассудок и чувство, если в его душу закрались преступные замыслы, государь, я исправлю его: я вновь воскрешу в душе его те лучшие человеческие чувства и побуждения, которыми он так недавно еще жил!
Я свято верю в силу материнской любви и сыновней его преданности и ни минуты не сомневаюсь, что я в состоянии сделать из моего несовершеннолетнего еще сына честного члена русской семьи.
Милости, государь, прошу милости!..
Мария Ульянова.
28 марта 1887 года.
С.-Петербург.
(Васильевский остров,
Средний пр., д. 32, кв. 5.) "
Александр III, 30 марта: "Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что это за личность—ее милейший сынок, и показать ей показания ее сына, чтобы она видела, каких он убеждений".
Министр внутренних дел Д.А. Толстой - директору департамента полиции Дурново, 30 марта 1887 года: "Нужно попытаться воспользоваться разрешенным государем Ульяновой свиданием с сыном, чтобы она уговорила его дать откровенное показание, в особенности о том, кто кроме студентов устроил все это дело. Мне кажется, это могло бы удаться, если б подействовать поискуснее на мать".
А.И.Ульянова:"Когда мать пришла к нему на первое свидание, он плакал и обнимал ее колени, прося ее простить его за причиняемое им горе. Он говорил ей, что у него есть долг не только перед семьей, и, рисуя ей бесправное, задавленное положение родины, указывал, что долг каждого честного человека бороться за освобождение ее.
— «Да, но эти средства так ужасны»...
— «Что же делать, если других нет, мама», — ответил он. И он всячески старался примирить мать с ожидавшей его участью.
— «Надо примириться, мама», — говорил он.
И он напоминает ей о меньших детях, о том, что следующие за ним брат и сестра кончают в этом году с золотыми медалями и будут утешением ей.
Убитая горем мать долго убеждала и просила его подать прошение о помиловании.
«Не могу я сделать этого после всего, что признал на суде, — отвечал брат. — Ведь, это же будет неискренне».
На этом свидании присутствовал некий молодой прокурор, несколько раз отходивший к двери и выходивший даже из камеры, чтобы дать возможность матери переговорить свободно с сыном. При последних словах брата он обернулся и, со слезами на глазах,. воскликнул: «Правь он, прав!».
«Слышишь, мама, что люди говорят», — сказал тогда брат.
«У меня просто руки опустились», — рассказывала об этом свидании мать."
Прокурор Н.А.Неклюдов, обвинитель на процессе: "Я даю полную веру показаниям подсудимого Ульянова, сознание которого если и грешит, то разве в том отношении, что он принимает на себя даже то, чего он не делал в действительности."
Н.А.Неклюдов - А. Ульянову: "Что могло побудить вас, кандидата в профессора, пойти на такое страшное преступление?" А.Ульянов: "Пусть господин обер-прокурор вспомнит свою молодость, вспомнит то, что привело его в Петропавловскую крепость, тогда он, может быть, сам ответит на поставленный вопрос."
А.Ульянов: "Я не хотел бежать. Я хотел лучше умереть за свою родину. Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать... Нет смерти почетнее, как смерть на благо родины, и она не может испугать честного и истинного гражданина".
М.А.Ульянова: "Я удивилась, как хорошо говорил Саша: так убедительно, так красноречиво. Я не думала, что он может так говорить. Но мне так безумно тяжело было слушать его, что я не могла досидеть до конца его речи и должна была выйти из зала".
Сенатор Таганцев, член суда: "Вспоминаю, что из подсудимых он производил наиболее симпатичное впечатление, как искренне преданный тому делу, за которое он шел на казнь, тем идеям, осуществление коих, хотя бы и путем террора, он считал необходимым для счастья и блага родины".
А.Ульянов, прошение Александру III: "Ваше Императорское Величество! Я вполне сознаю, что характер и свойства совершенного мною деяния и мое отношение к нему не дают мне ни права-, ни нравственного основания обращаться к Вашему Величеству с просьбой о снисхождения в видах облегчения моей участи. Но у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни, и исполнение надо мною смертного приговора подвергнет ее жизнь самой серьезной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить Ваше Величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием.Это снисхождение возвратит силы и здоровье моей матери и вернет ее семье, для которой ее жизнь так драгоценна, а меня избавит от мучительного сознания, что я буду причиною смерти моей матери и несчастья всей моей семьи.
Александр Ульянов."
А.Ульянов: "Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить.Терроризм - это оружие тех, кто силен духом и малочислен".
А.Ульянов - А.Ульяновой, 4 мая 1887г., письмо из Петропавловской крепости:"Дорогая Анечка! Большое спасибо тебе за твое письмо. Я получил его на днях и очень был рад ему. А немного задержался с ответом, надеясь увидеться с тобой лично, но не знаю, удастся ли нам с тобой это.
Я перед тобой бесконечно виноват, дорогая моя Анечка;: это первое, что я должен сказать тебе и просить у тебя прощения. Не буду перечислять всего, что я причинил тебе, а через тебя и маме: все это так очевидно для вас обеих. Прости меня, если можно.
Я помещаюсь хорошо, пользуюсь хорошею пищею и вообще ни в чем не нуждаюсь... Будь здорова и спокойнее, насколько это только возможно; от всей души желаю тебе всякого счастья. Прощай, дорогая моя, крепко обнимаю и целую тебя. Твой А. Ульянов» А.И.Ульянова-Елизарова: "Александр Ильич погиб как герой, и кровь его заревом революционного пожара озарила путь следующего за ним брата, Владимира

Михаил Александрович Бакунин

Д.Шуб: "Если Ленин свою теорию о грядущей русской революции позаимствовал, главным образом, у Заичневского и Ткачева, то свой план организации строго централизованной партии и тактику партии он в значительной степени позаимствовал у Сергея Нечаева и отчасти у Бакунина.
Михаил Александрович Бакунин — сын тверского помещика родился в 1814 г., воспитывался в артиллерийском училище, произведен был в артиллерийские прапорщики, но скоро вышел в отставку. В знаменитом московском кружке Станкевича, в который входили Белинский, Грановский, Константин Аксаков, Бакунин познакомился с немецкой философией и в 1841 году уехал в Берлин для завершения своего философского образования. В Германии он сошелся с немецкими радикалами. В 1843 году он уехал в Париж, затем в Швейцарию. В Париже он подружился с французскими и польскими революционерами и стал коммунистом (коммунистами тогда называли себя социалисты).
В своей речи 29 ноября 1847 года на международном банкете в Париже в годовщину польского восстания 1831 года, Бакунин сказал:
“Я знаю, в Европе вообще думают, что мы с нашим правительством составляем нераздельное целое, что мы чувствуем себя очень счастливыми, что система принудительная внутри и наступательная вне, прекрасно выражают наш национальный дух. Все это неправда.
Нет, народ русский не чувствует себя счастливым!... Лишенные политических прав, мы не имеем даже той свободы натуральной, которой пользуются народы наименее цивилизованные... Никакое свободное движение нам не дозволено.
Нам почти запрещено жить, потому что всякая жизнь предполагает известную независимость, а мы только бездушные колеса в этой чудовищной машине притеснения и завоевания. Но предположите, что у машины есть душа, и, быть может, вы тогда составите себе понятие об огромности наших страданий”.
За речь на польском банкете в Париже, Бакунин был выслан из Франции, куда вернулся после революции 1848 года. Оттуда Бакунин отправился в Германию, участвовал на славянском съезде в Праге, затем руководил обороной Дрездена от прусских войск в мае 1849 года. Был там арестован и приговорен к смертной казни, но выдан был саксонским правительством Австрии, которая выдала его России. В Петербурге он был посажен в Петропавловскую крепость, где он просидел до 1857 года, а затем был сослан в Восточную Сибирь, откуда он через несколько лет бежал через Японию и Америку в Лондон, где его старые друзья Герцен и Огарев издавали “Колокол”.
Герцен в своих знаменитых мемуарах “Былое и думы” рассказывает, что как только Бакунин огляделся и учредился в Лондоне, то есть перезнакомился со всеми поляками и русскими, которые были налицо, он принялся за дело.
“К страсти проповедования, агитации, пожалуй, демагогии, к беспрерывным усилиям учреждать, устраивать комплоты, переговоры, заводить сношения и придавать им огромное значение, — пишет Герцен, — у Бакунина прибавляется готовность первому итти на исполнение, готовность погибнуть, отвага принять все последствия”.
Далее Герцен дает следующую замечательную характеристику Бакунина: “Это натура героическая, оставленная историей не у дел. Он тратил свои силы иногда на вздор так, как лев тратит шаги в клетке, все думая, что выйдет из нее. Но он не ритор, боящийся исполнения своих слов или уклоняющийся от осуществления своих общих теорий”.
Теорий Бакунина Герцен, как известно, не разделял, что, однако, не мешало ему писать о нем: “Бакунин имел много недостатков, но недостатки его были мелки, а сильные качества крупны... В пятьдесят лет он был решительно тот же кочующий студент с Маросейки, тот же бездомный богема, без заботы о завтрашнем дне, пренебрегая деньгами, бросая их, когда есть, занимая их без разбора направо и налево, когда их нет, с той простотой, с которой дети берут у родителей — без заботы об уплате, с той простотой, с которой он сам готов отдать всякому последние деньги, отделив от них, что следует на сигареты и чай. Его этот образ жизни не теснил; он родился быть великим бродягой, великим бездомником... В нем было что-то детское, беззлобное и простое, и это придавало ему необычайную прелесть и влекло к нему слабых и сильных, отталкивая одних чопорных мещан”.
По прибытии в Лондон Бакунин проповедовал революционный панславизмом выражал крайнюю ненависть к немцам, как к насадителям “казарменной культуры” в Европе.
В своей речи на “Конгрессе Лиги Мира и Свободы” в 1867 Бакунин сказал:
“Если мы в самом деле желаем мира между нациями, мы должны желать международной справедливости. Стало быть каждый из нас должен возвыситься над узким мелким патриотизмом, для которого своя страна — центр мира, который свое величие полагает в том, чтобы быть страшным соседям. Мы должны поставить человеческую всемирную справедливость выше всех национальных интересов.
Мы должны раз навсегда покинуть ложный принцип национальности, изобретенный в последнее время деспотиями Франции, России и Пруссии, для вернейшего подавления верховного принципа — свободы. Национальность не принцип; это законный факт, как индивидуальность. Всякая национальность, большая или малая имеет несомненное право быть сама собой, жить по своей собственной натуре. Это право есть лишь вывод из общего принципа свободы. Всякий, искренне желающий мира и международной справедливости, должен раз навсегда отказаться от всего, что называется славой, могуществом, величием отечества, от всех экономических и тщеславных интересов национализма. Пора желать абсолютного царства свободы внутренней и внешней”.
Закончил он свою речь следующими словами: “Всеобщий мир будет невозможен, пока существуют нынешние централизованные государства. Мы должны, стало быть, желать их разложения, чтобы на развалинах этих единств, организованных сверху вниз деспотизмом и завоеванием, могли развиться единства свободные, организованные снизу вверх, свободной федерацией общин в провинцию, провинций в нацию, наций в Соединенные Штаты Европы”.
Через год на “Конгрессе Лиги Мира и Свободы” в 1868 году Бакунин в своей речи сказал:
“Я желаю, чтобы Финляндия была свободна и имела полную возможность организоваться, как желает и соединяться с кем захочет. Я говорю то же самое, совершенно искренне и относительно Балтийских провинций. Я прибавлю только маленькое замечание, которое мне кажется необходимым, потому что многие из немецких патриотов, республиканцев и социалистов имеют по-видимому две мерки, когда дело доходит до международной справедливости — одну для них самих, а другую для всех остальных наций, так что нередко то, что им кажется справедливым и законным, когда оно касается германской Империи, принимает в их же глазах вид отвратительного насилия, если совершается другой какой-нибудь державой”.
Бакунин не раз высказывался за свободу Польши и даже, не ограничиваясь платоническим сочувствием полякам, сам принял участие в польском восстании 1863 года. Бакунин писал:
“Я требую только одного, чтобы всякому народу, чтобы всякому племени, великому и малому, были вполне предоставлены возможность и право по воле, хочет он слиться с Россией или с Польшей, пусть сливается. Хочет быть самостоятельным членом польской или русской, или общеславянской федерации, пусть будет им. Наконец, хочет ли он вполне от всех отделиться и жить на основаниях совсем отдельного государства, Бог с ним, пусть отделяется... Где народам жить привольнее, .туда они и пойдут”.
Одно время Бакунин был другом Карла Маркса, но потом сделался его резким противником. Он стал анархистом. Вступил в Международное товарищество рабочих (Интернационал) одним из основателей которого был Карл Маркс. Бакунин начал организовывать всюду свои анархические кружки с целью захвата руководства в Интернационале. Борьба между Марксом и Бакуниным закончилась исключением Бакунина из Интернационала в 1872 года.
Бакунин был первым революционером в Европе, который предостерегал против “диктатуры пролетариата”, которую проповедовал Маркс и его последователи.
Вот что Бакунин об этом писал:
“Мнимое “народное государство” будет не что иное как деспотическое управление народных масс новой и немногочисленной аристократией действительных или мнимых ученых... опекунов и учителей, начальников коммунистической партии... Они сосредоточат бразды правления в сильной руке... создадут единый Государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массы, народ, они разделят на две армии: промышленную и землепашескую, под непосредственной командой государственных инженеров, которые составят новое привилегированное сословие”.
Так, возражая Марксу, писал Бакунин о так называемой диктатуре пролетариата. На возражение марксистов, что это руководящее меньшинство будет состоять не из капиталистов и богатых землевладельцев, а из рабочих, Бакунин отвечал:
“Да, пожалуй, из бывших работников которые станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной: будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом”.
И дальше Бакунин писал:
“Марксисты утешают мыслью, что эта диктатура будет временной и короткой... Мы отвечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и она способна породить, воспитать в народе, сносящем ее, только рабство: свобода может быть создана только свободой, то есть вольною организациею рабочих масс снизу вверх...”.
“Революция — писал Бакунин — перестает быть революцией, когда она действует деспотически и когда вместо того, чтобы вызвать в массах свободу, вызывает... реакцию”.
В сентябре 1870 года во время франко-прусской войны Бакунин писал: “Я уверен, что поражение и подчинение Франции и торжество Германии, порабощенной пруссаками, отбросит Европу в мрак и нищету, в рабство минувших веков. Я до того убежден в этом, что мне представляется, как священная обязанность для всякого, кто любит свободу, кто желает торжества человечности над зверством какой бы национальности он ни был — англичанин, испанец, поляк, русский и даже немец — обязанность принять участие в демократической борьбе французского народа против вторжения немецкого деспотизма”.
Бакунин вначале оказывал энергичное содействие знаменитому русскому фанатику-революционеру Сергею Нечаеву, не брезгавшему никакими средствами для достижения своей цели.
Известно, что Достоевский долго не переиздавался в Советской России. Его романы “Бесы”, “Братья Карамазовы”, как и все публицистические произведения, считались контрреволюционными и были изъяты из библиотек. После смерти Сталина Достоевского отчасти реабилитировали, и Госиздат приступил к изданию его художественных произведений. Считавшийся наиболее контрреволюционным роман “Бесы” вышел без сокращений, но с обширными редакционными примечаниями. В примечаниях сказано:
“Сюжет “Бесов” тесно связан с конкретным фактом — с происшедшим 21-го ноября 1869 года под Москвой убийством слушателя Петровской земледельческой академии Иванова, члена тайного общества “Народная расправа”, С. Г. Нечаевым, при участии членов ее — П. Успенского, А. Кузнецова, И. Прыжова, Н. Николаева”.
Далее о Нечаеве говорится:
“Нечаев — вольнослушатель Петербургского университета, один из активных деятелей студенческого движения в Петербурге. Весной 1869 года, бежав заграницу, он сблизился в Женеве с Михаилом Бакуниным и усвоил его анархистскую заговорщическую тактику. Вернувшись в Россию, Нечаев в сентябре 1869 года явился в Москву с планами создания подпольной противоправительственной организации, имея при себе подписанный Бакуниным мандат “Русского отдела всемирного революционного союза”. Нечаеву удалось организовать ряд подпольных кружков (“пятерок”), которые и составили так называемую “Народную расправу”.
О знаменитом “Катехизисе революционера” в “Примечаниях” говорится, что его автором был Бакунин. “В своем “Катехизисе” — пишут авторы “Примечаний” — Бакунин требовал, чтобы революционер “задавил” в себе “единой холодной страстью революционного дела” даже чувство чести. Провозглашая необходимость террора, “Катехизис” рекомендовал временно даровать “некоторым представителям господствующей верхушки жизнь” — “чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта”. Других обладателей власти и богатства предлагалось “опутать”, сбить с толку и, овладев по возможности их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Те же приемы шантажа и провокации Бакунин навязывал своим последователям и в отношении либералов, “государственных честолюбцев”, женщин из господствующих классов. Революционерам предлагалось “соединиться с лихим разбойничьим миром”. В одном из пунктов “Катехизиса” говорилось: “Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение””.
Далее о Нечаеве и его деятельности в “Примечаниях” сказано следующее:
“Нечаев действовал авантюристическими методами. Он прибегал к обману, рассказывая членам создаваемых кружков о якобы уже имеющейся в России широко разветвленной подпольной сети; практиковал угрозы и запугивания, прикрывая свои действия авторитетом таинственного (не существовавшего в действительности) центра противоправительственной организации...
Нечаев исходил из того, что цель оправдывает средства, и поэтому можно не считаться с какими бы то ни было моральными нормами: можно и даже должно использовать уголовные элементы, применять метод провокации и т. д. Иванов отказал Нечаеву в повиновении и заявил о своем намерении выйти из подпольного общества, что и послужило причиной убийства Иванова. Действуя методами демагогии, обмана и запугивания, Нечаев заставил группу членов “Народной расправы” принять участие в убийстве Иванова, ссылаясь на то, что Иванов якобы может выдать тайную организацию властям”.
В “Примечаниях” также указано, что Маркс и Энгельс и Международное товарищество рабочих, то есть Первый Социалистический Интернационал, во главе которого стоял Маркс, в 1873 году, “сурово и беспощадно осудили “нечаевщину””. Авторы “Примечаний” пишут:
“Эту накипь революционного движения Достоевский в своем романе стремится представить чем-то характерным для освободительной борьбы против царизма... Провокационные авантюристические приемы Нечаева представлены Достоевским с его антиреволюционными убеждениями, как что-то типическое для революционной среды... Применение методов, подобных нечаевским, противоречило самой природе освободительного движения.
Поэтому тактика Нечаева вызвала решительный отпор со стороны ряда участников революционного движения уже во время организации им “Народной расправы””.
Так пишут о Нечаеве и “нечаевщине” авторы “Примечаний” к роману “Бесы”. Совершенно верно, что Маркс, Энгельс и Интернационал “сурово и беспощадно осудили “нечаевщину””; больше того, тактика Нечаева вызвала решительный отпор и со стороны ряда участников революционного движения уже во время организации им “Народной расправы”; верно, и то что “применение методов, подобных нечаевским, противоречило самой природе освободительного движения”, но неверно, что, якобы, Бакунин “развратил” Нечаева.
Такой знаток истории русского революционного движения, как Л. Г. Дейч, в 1924 году в статье “Был ли Нечаев гениален?” писал:
“Из несомненного факта, что Бакунин был автором “Катехизиса революционера”, мне кажется, не следует делать вывод, будто на Нечаева и принятую им тактику главным образом оказал влияние апостол всеобщего разрушения (Бакунин): Нечаев совершенно самостоятельно, ввиду собственного склада ума и характера, пришел к убеждению о необходимости действовать путем лжи, мистификации, насилия. Да и ни в каких других отношениях на него решительно никто не мог оказать влияния” (“Группа Освобождение Труда”. Сборник № 2, Москва, 1924 г., стр. 76.).
Из письма Бакунина к его другу Таландье видно, что Бакунин вовсе не разделял всей тактики Нечаева, а, наоборот, ее осуждал. 24-го июля 1870 года Бакунин писал:
“Нечаев один из деятельнейших и энергичнейших людей, каких я когда-либо встречал. Когда надо служить тому, что он называет делом, он не колеблется и не останавливается ни перед чем и показывается так же беспощадным к себе, как и ко всем другим. Вот главное качество, которое привлекло меня и долго побуждало меня искать его сообщества... Это фанатик, преданный, но в то же время фанатик очень опасный и сообщничество с которым может быть только гибелью для всех... способ действия его отвратительный.
Живо пораженный катастрофой, которая разрушила тайную организацию в России, он пришел мало помалу к убеждению, что для того, чтобы создать общество серьезное и неразрушимое, надо взять за основу политику Макиавелли и вполне усвоить систему иезуитов: — для тела одно насилие, для души — ложь.
Истина, взаимное доверие, солидарность серьезная и строгая — существуют только между десятком лиц, которые образуют внутреннее святилище общества. Все остальное должно служить слепым орудием и как бы материей для пользования в руках этого десятка людей, действительно солидарных. Дозволительно и даже простительно их обманывать, компрометировать, обкрадывать и, по нужде, даже губить их; это мясо для заговоров... во имя дела он должен завладеть вашей личностью, без вашего ведома. Для этого он будет вас шпионить и постарается овладеть всеми вашими секретами и для этого, в вашем отсутствии, оставшись один в вашей комнате, он откроет все ваши ящики, прочитает всю вашу корреспонденцию, и когда какое либо письмо покажется ему интересным, т.е. компрометирующим с какой бы то ни было точки, для вас или одного из ваших друзей, он его украдет и спрячет старательно, как документ против вас или вашего друга.
Он это делал с О., со мною, с Татою (т. е. с Н. П. Огаревым и дочерью А. И. Герцена Натальей.) и с другими друзьями, — и когда, собравшись вместе, мы его уличили, он осмелился сказать нам: “Ну да! это наша система, — мы считаем как бы врагами и мы ставим себе в обязанность обманывать, компрометировать всех, кто не идет с нами вполне”, — т.е. всех тех, кто не убежден в прелести этой системы и не обещали прилагать ее, как и сами эти господа. Если вы его представите вашему приятелю, первою его заботою станет посеять между вами несогласие, дрязги, интриги, — словом, поссорить вас. Если ваш приятель имеет жену, дочь, — он постарается ее соблазнить, сделать ей дитя, чтобы вырвать ее из пределов официальной морали и чтобы бросить ее в вынужденный революционный протест против общества...
Увидев, что маска с него сброшена, этот бедный Нечаев был настолько наивен, был настолько дитя, несмотря на свою систематическую испорченность, что считал возможным обратить меня; он дошел даже до того, что упрашивал меня изложить эту теорию в русском журнале, который он предлагал мне основать. Он обманул доверенность всех нас, он покрал наши письма, он страшно скомпрометировал нас, — словом, вел себя, как плут. Единственное ему извинение это его фанатизм! Он страшный честолюбец, сам того не зная, потому что он кончил тем, что отождествовал свое революционное дело с своею собственной персоной; — но это не эгоист в банальном смысле слова, потому что он страшно рискует и ведет мученическую жизнь лишений и неслыханного труда. Это фанатик, а фанатизм его увлекает быть совершенным иезуитом. Большая часть его лжей шиты белыми нитками. Он играет в иезуитизм, как другие играют в революцию. Несмотря на эту относительную наивность, он очень опасен, так как он совершает ежедневно поступки нарушения доверия, измены, от которых тем труднее уберечься, что едва можно подозревать их возможность. Вместе с этим Нечаев — сила, потому что это огромная энергия. ...Последний замысел его был ни больше, ни меньше, как образовать банду воров и разбойников в Швейцарии, натурально с целью составить революционный капитал...
...Разве они не осмелились признаться мне откровенно, в присутствии свидетеля, что доносить тайной полиции на члена, не преданного обществу, или преданного наполовину, — один из способов, употребление которого они признают законным и полезным иногда? Овладевать секретами лица, семьи, чтоб держать ее в своих руках, — это их главное средство...” (Письма М. А. Бакунина, под ред. и с объяснительными примечаниями М. П. Драгоманова. Женева, 1896 г., стр. 291-294.) Бакунин, правда, тоже не прочь был воспользоваться мистификациями, и, несомненно, что “Катехизис” написан Бакуниным. “Катехизис” содержит много хорошо знакомых бакунинских мыслей и революционных фраз, но также несомненно, что многие “правила” “Катехизиса”, вошедшие в понятие “нечаевщины”, были продиктованы Бакунину Нечаевым, как это видно из вышеприведенного письма Бакунина к Таландье.
Это подтверждает и Ю. Стеклов в своей четырехтомной биографии Бакунина. “Мысль об издании “революционного катехизиса”, устанавливающего правила для членов организации, — пишет Стеклов, — возникла в России до встречи Нечаева с Бакуниным. Встреча Нечаева с Бакуниным состоялась в конце марта 1869 г. в Женеве... Нечаев увлек Бакунина своим темпераментом, непреклонностью своей воли и преданностью революционному делу... Нечаев одно время овладел волей рыхлого и, несмотря на свою революционную фразеологию, благодушного Бакунина... Нечаев явился к Бакунину с основательными задатками авантюриста и мистификатора” (Ю. Стеклов. М. Бакунин. Его жизнь и деятельность. Том третий. Москва 1927 г., стр. 430, 436, 474.)
В ноябре 1872 г. под влиянием вести об аресте в Цюрихе Нечаева и выдачи его русскому правительству, Бакунин писал Н. П. Огареву:
“Несчастного Нечаева республика выдала. Что грустнее всего, это то, что по этому случаю наше правительство, без сомнения, возобновит Нечаевский процесс и будут новые жертвы. Впрочем, какой-то внутренний голос мне говорит, что Нечаев, который погиб безвозвратно и без сомнения знает, что он погиб, на этот раз вызовет из глубины своего существа, запутавшегося, загрязнившегося, но далеко не пошлого, всю свою первобытную энергию и доблесть. Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изменит. Такова моя вера! Увидим скоро, прав ли я” (Письма Бакунина, стр. 443-444.).
Бакунин оказался прав. Нечаев ничему не изменил. История, по замечанию E. E. Колосова, “реабилитировала Нечаева ценой дискредитации “нечаевщины””. Сам Бакунин с 1873 года почти устранился от практической деятельности и поселился в Локарно. Умер он в Берне в 1876 году от водянки.
Марксист Ю. Стеклов, ярый противник анархизма все же в третьем томе своего труда о Бакунине пишет:
“Можно по-разному оценивать деятельность Бакунина, в частности, его работу в Интернационале. Можно даже оспаривать за нею всякое положительное значение — точка зрения, с которой мы лично не согласны. Но никто не станет отрицать того, что Бакунин был глубоко предан интересам трудящихся, что он горячо желал освобождения угнетенного человечества, что он страстно стремился к социальной революции и готов был для дела свободы сложить свою голову”.
Свой трехтомный труд о Бакунине Стеклов заканчивает так:
“Вся жизнь Бакунина была своего рода героической эпопеей, которая до сих пор сохраняет свое величие и способна пробуждать в новых поколениях лучшие чувства и звать их к подражанию во имя неустанной борьбы с миром угнетения и эксплуатации”.
В.Н.Фигнер: "
«ИСПОВЕДЬ» М. А. БАКУНИНА
Каждый, кому дорого или только знакомо имя М. А. Бакунина, с тревожным порывом возьмется за книгу, только-что названную и недавно опубликованную—за «Исповедь» этого великого агитатора-революционера. Когда мы, друзья или враги, говорили или мысленно произносили: «Бакунин», в уме являлось представление о мощном революционном монолите, вся жизнь которого освещена одной идеей: «Свобода!», и согрета одним чувством: чувством возмущения против деспотов, деспотизма и всяческого угнетения—национального, политического и экономического.
В этом общепринятом представлении—от дрезденских баррикад 48 года мысль переносилась непосредственно к последнему десятилетию жизни Бакунина, когда он являлся апостолом разрушения, вождем анархизма, расколовшим первый Интернационал и увлекшим за собой Италию, Испанию, Францию и Швейцарию.
В своей памяти мы миновали десятилетие—51—61 годы, когда вслед за арестом в Хемнице Бакунин был выдан русскому правительству и заточен в Алексеевский равелин, а потом—в Шлиссельбургскую крепость. Об этом периоде, который закончился ссылкой в Сибирь и бегством в Европу, кроме внешних фактов, сведений почти не было. И с этой стороны собственноручный документ Бакунина — «Исповедь»,—написанный им в Петропавловской крепости для императора Николая I, только теперь в Государственном архиве найденный, открывает совершенно новую страницу духовной жизни автора и, потрясая читателя полной неожиданностью, делает громадный прорыв в обычном представлении о бунтаре-великане, «Бакунин на коленях»,— характеризуют этот документ одни. «Сумерки великой души»,— говорят другие, более благожелательные голоса. «Кающийся преступник»,—подписывается в конце «Исповеди» Николаю сам Бакунин.
«Молящий грешник»—в 1857 году заканчивает он письмо к Александру II с мольбой «не дать ему умереть в одиночном заключении».
Уж одни эти подписи дают понятие о рабском языке, которым написана «Исповедь», обращенная к ненавистному деспоту, душителю России, жандарму Европы, Но не говоря об отдельных выражениях и общем тоне, в своей «Исповеди» Бакунин унижает свое прошлое—революционное прошлое 40-х годов: он развенчивает революционное движение Германии этих годов, представляя его ничтожным, а себя и других участников этого движения изображает людьми недальновидными, нерешительными и неумелыми. Он квалифицирует свою тогдашнюю деятельность, как преступную, злодейскую, и радуется, что его намерения и планы, в особенности по отношению к России и ее монарху, были лишь измышлением разгоряченной головы и оставались без воплощения в жизнь.
В рецензии можно дать лишь намек на содержание «Исповеди»; ее следует прочесть самолично каждому, кто интересуется революционным движением и его деятелями; с психологической точки зрения документ представляет чрезвычайный интерес... Иные высказывают мнение, что «Исповедь» была применением правила:«цель оправдывает средства», что Бакунин брал на себя личину; что он притворялся и лгал чтоб вырваться на свободу и вновь отдаться кипучей революционной борьбе. Но это невероятно, противоречит общему тону рассказа, противоречит содержании) его переписки с родными из Шлиссельбургской крепости (не вошедшей в разбираемую книгу), противоречит, наконец, его поведению и образу жизни в Сибири, где он вызывал недоумение тех, кто хотел видеть в нем непреклонного борца за свободу. Сомненья нет, Бакунин в «Исповеди» был искренен. Как же заполнить прорыв в представлении о нем? Когда вчитаешься в рассказ Бакунина о периоде 42—48-х годов, который прошел в скитаниях по разным городам Европы в поисках встреч с политическими деятелями, немецкими, польскими, чешскими, и вдумаешься в воспоминания, которые заключаются в предисловии Вяч. Полонского, то нельзя не найти, что если Бакунин «Исповеди» далек и совершенно чужд Бакунину, которого мы знаем по последнему десятилетию его жизни, то он родственен и близок Бакунину прямухинского периода, периоду перед его отъездом в Берлин в 1840 году, когда он увлекался философией Гегеля, находил все существующее разумным и не только не возмущался «гнусной» русской действительностью эпохи Николая I, но находил ее прекрасной и был патриотом своего царя и отечества. Основатель позитивной философии, О. Копт, перед смертью выполнил обряды, требуемые католической церковью. В смертной тишине и неподвижности одиночной камеры Бакунин, человек исключительно сильных эмоций, главной психологической пружиной которого был порыв и непреодолимая жажда движения и деятельной жизни, испытывал своего рода предсмертные муки.
Холодным рассудком анализируя свое мятежное прошлое, он, который впоследствии говаривал, что в революции 99 % иллюзии и только 1 % рассудочности, не сохранил в оценке этого прошлого даже и 1% иллюзии.
В его психологии обнаружился атавизм, возврат к Бакунину 30—40-х годов.
Смотря на дело в этой перспективе, можно понять «Исповедь». Можно сказать, что все мы, как почитатели, так и хулители Бакунина, создали мечту, иллюзию о цельности его натуры и его жизни, и «Исповедь» разорвала эту иллюзию надвое. Иллюзия разорвана надвое, но величавая фигура Бакунина и любовь к нему остаются. И в этом деле, быть может, всего печальнее, что после исповеди перед Николаем I он не сделал исповеди перед своими друзьями и единомышленниками.
Черев четыре года после того, как была опубликована «Исповедь» Бакунина и написана предыдущая заметка, А. А. Корнилов в книге «Годы странствований Михаила Бакунина» поместил письмо последнего, переданное в 1854 г. тайно к сестре Татьяне на свидании в Петропавловской крепости 1.
В этом письме, писанном на клочках бумаги, Бакунин говорит 2: «Это письмо—моя высшая и последняя попытка связаться с жизнью. Раз мое положение будет как следует выяснено, я буду знать, должен ли я еще ждать в надежде быть еще полезным согласно убеждениям, какие я имел, согласно убеждениям, какие я еще имею и какие всегда будут моими,—или я должен умереть».
Заканчивается письмо так: «Вы не знаете, насколько надежда стойка в сердце человека. Какая? спросите вы меня.—Надежда снова начать то, что привело меня сюда, только с большей выдержкой и большей предусмотрительность, может быть. Ибо тюрьма по крайней мере тем хороша для меня, что дала мне досуг и привычку размышлять. Она, можно сказать, укрепила мой разум, но она нисколько не изменила моих прежних убеждений. Она сделала их, наоборот, более пламенными, более решительными, более безусловными, чем прежде, и отныне все, что остается мне в жизни, заключается в одном слове—свобода».
Эти цитаты заставляют думать, что «Исповедь» Николаю I была приложением правила: «Цель оправдывает средства», но это не может удовлетворить и успокоить потрясенного, читателя... "
1 После полуторогодового перерыва
2 Привожу две цитаты в переводе Корнилова с французского (стр.493 и 495)

Николай Иванович Кибальчич

Из материалов "Дела о совершенном 1 марта 1881 года злодеянии, жертвой коего пал в бозе почивший император Александр II":Зовут меня - Николай Иванович Кибальчич.От роду имею - 27 лет, вероисповедания - православного.Происхождение и народность - сын священника, русский.Звание - был студентом Института инженеров путей сообщения.Д.Сильчевский: "В Новгород-Северской гимназии Кибальчич в 6-м и 7-м (последнем) классе был неизменно первым учеником и в особенности изумлял всех своих товарищей, даже учителей, своими изумительными математическими способностями.
Свободное от учения время, я и Николай проводили, бывало, в особенности летом, в нашем обширном саду, причем у нас было излюбленное место — ветхая, почти полуразрушенная беседка с врытыми в землю столом и двумя скамьями. Здесь-то с восьми лет весной, летом, даже и осенью проводили мы с ним целые часы за чтением. Необычайная, непреодолимая страсть к чтению и послужила к нашему сближению и дружбе. Эта страсть была у меня и у Николая. Читали мы всегда почти вместе, читали все книги, какие только могли достать в Коропе.А что касается до его доброты, ... другого такого человека я не знал. Он буквально все отдавал нуждающимся товарищам, свой последний рубль, а сам сидел после того без хлеба, без чаю, без сахара, пока я или С. А. Томашевский, или другой кто-нибудь из товарищей не выручали его из беды. Как же это, Николай,— бывало, говоришь ему с укором, - отдал последний грош, а сам остался на голодовку? Да, когда человек нуждается, так уж тут нечего рассуждать — было всегда его неизменным ответом. Что было делать с таким человеком?
До сих пор живо помню, с каким восторгом читали мы «Вечера на хуторе близ Диканьки» и«Тараса Бульбу» Гоголя. Затем перешли к Пушкину, причем Николаю больше всего, помню, понравилась «Капитанская дочка» и «Повести Белкина». Стихов же он не любил и поэзия Пушкина не производила на него никакого впечатления... Позже читали с захватывающим интересом «Айвенго», «Роб-Роя», потом Сервантеса и Диккенса, «Пиквикский клуб» и «Давида Копперфильда»... В последний год своего пребывания в гимназии, т. е. в седьмом классе, Кибальчич почему-то заинтересовался химией, добывал и выписывал популярные книжки по химии... Читали также Добролюбова, Писарева, Чернышевского. Была нелегальная библиотека; она хранилась у Кибальчича."
Ф.П. Сандер:"Кибальчич был старше меня классов на 5-6, но я его хорошо помню. Был он среднего роста, худощав, в очках. Нрава очень спокойного, учился прекрасно. Был он скромен и общителен, хотя выглядел серьезнее других. В те времена гимназисты вели ожесточенную войну с сапожниками - мальчишками. Очевидно, под рубрику «сапожников» подходили тогда все не учившиеся. В этих излюбленных нами битвах, носивших, как нам казалось, прямо таки героический характер, будущий революционер Кибальчич никакого участия не принимал".
Н.Кибальчич в институте:"— Для России железные дороги — теперь самый насущный, самый жизненный вопрос. Покроется Россия частой и непрерывной сетью железных дорог, и мы процветем. Торговля, промышленность, техника обнаружат изумительный, еще небывалый у нас прогресс, а с ним вместе будут расти и развиваться просвещение и благосостояние народа. Цивилизация в России пойдет быстро вперед; и мы, хоть и не сразу, догоним передовые страны Западной Европы... — Вот почему я поступаю в Институт инженеров путей сообщения, чтобы быть потом строителем железных дорог, чтобы иметь потом право сказать, когда расцветет наша страна: "И моего тут капля меда есть!"
Н.Кибальчич: "У нас в институте теперь только одни карьеристы, будущие хищники, воры, грабители народа и расхитители народного достояния. И удивительное дело,— продолжал Кибальчич,— откуда взялась эта мечтающая о будущих доходах и богатствах молодежь? У мальчишки еще материнское молоко, как говорится, не обсохло на губах, а он рисует себе, как будет наживать доходы на постройках железных дорог, устроит себе роскошную квартиру с коврами и великолепной мебелью и — тьфу! — заведет себе любовницу из балета, так что ему будут завидовать другие товарищи, менее его преуспевшие в карьере добывания денег всякими правдами и неправдами. Нет, инженером мне не быть, и я решил перейти в Медико-хирургическую академию.
А оттуда я выйду врачом и постараюсь избрать жительство в деревне. Тогда я буду приносить действительную пользу народу, а не рвать куски от жирного всероссийского пирога. Не только лечить народ, но нести в среду его свет, здоровые понятия о жизни, просвещать его, хотя бы, например, о лучших гигиенических сторонах быта и обихода, помогать народу, лечившемуся у знахарок и знахарей, разрушать его суеверие и невежество. Словом работы предстоит много, и работы честной и хорошей. Наш русский народ - народ умный, и он поймет и меня, и мои идеалы."
М.Р.Попов, однокурсник Н.И.Кибальчича по Медико-хирургической академии: «Устраивались собрания молодежи, где обсуждались вопросы, которые ставила жизнь и литература, где читались рефераты по общественным вопросам, читалась литература, полученная контрабандным путем из-за границы. Первый кружок такого характера, в котором я считался членом, собирался в квартире Кибальчича на Кронверкском проспекте. В кружке этом была выработана программа по общественным вопросам, по которой каждый член кружка брал по своему выбору ту или другую общественную тему и готовил реферат. По воскресеньям и четвергам эти рефераты читались, обсуждались; обсуждения эти почасту переходили в бурные прения; затягивающиеся за полночь».
Н.И.Ракитников: «Его (Кибальчича) студенческие годы совпали с бурным периодом «хождения в народ». Сначала в Институте путей сообщения, а главным образом, в Медико-хирургической академии Кибальчич окунулся в атмосферу страстных споров о том, как помочь народу вырваться из тисков нищеты и хронического голодания и выйти на путь широкого человеческого развития. От природы человек спокойный, ничем невозмутимый, с задатками кабинетного ученого, Кибальчич принялся за изучение политической экономии и за выработку своего революционного мировоззрения».
Место рождения и место постоянного жительства - в Черниговской губернии Кролевецкого уезда, заштатном городе Короп.Занятие - литературный труд.Средства к жизни - заработки от литературного труда.И.Ясинский, сотрудник журнала "Новое обозрение", где Кибальчич был известен как Самойлов: "Меня познакомили с Самойловым, личностью замечательной во многих отношениях. Был Самойлов лет двадцати семи, среднего роста молодой человек, носил черный сюртучок, крахмальное белье, галстук и вообще имел вид европейский. Был не щеголеват, очень опрятен, вежлив и скромен, но, я бы сказал, горделиво скромен. От него веяло холодком. Он располагал к себе, чем-то притягивал, но как будто и отталкивал. Большой лоб, бородка и зачесанные назад густые прямые волосы. Лицо крупное, очень бледное, а на бледном лице два черных бриллиантика - сверкающие, серьезные, спокойно глядящие перед собой глаза. Говорил мало.
...Бывало и раньше, что он ужинал у нас и раза два ночевал. Я тогда заметил, что такой спокойный и сдержанный обыкновенное время, Самойлов метался на диване и бредил. Но в вечер первого марта, когда мы особенно хотели его общества, он таки не явился, больше нам не суждено было увидеть его. Недели две с лишним он не показывался в редакции и не приносил обещанных заметок для четвертой книжки. В газетах и в литературных кружках тем более только и было речи, об первом марте и об его участниках...
...Влетел в редакцию белый от испуга Владимир Жуковский и объявил:
- Наконец изловили самого главного алхимика, приготовлявшего бомбы для первого марта! Вы знаете кого? Он наш, или вернее, - он указал на меня и Антоновича,- ваш... Самойлов!
— Самойлов?
- Точно так. Ведь вы сами понимаете, что отсюда вытекает? В лучшем случае нас погонят в места не столь отдаленные. Он оказался на самом деле не Самойловым, а Кибальчичем. Он заскорузлый анархист и, конечно, я согласен,- поправился Жуковский,- личность героическая и во всяком случае, изобретательная, и его разумеется повесят, но каково нам!
Самойлову на редакционных бланках иногда посылались мною и Антоновичем коротенькие записочки с просьбой ускорить присылку рукописей. Он часто задерживал типографию, и приписывалось это добросовестности, с которой он обрабатывал свои рецензии, насквозь прочитывая разбираемые книги ... Мы разошлись из редакции не без тревожного чувства. На следующий день... «Новое обозрение» было ликвидировано." Семейное положение - холост, имею двух родных братьев Степана и Федора и двух сестер Ольгу и Катерину..."Женщины любят, чтобы за ними ухаживали, а я этого не умею, да и некогда мне".Экономическое положение родителей - родителей нет в живых.Место воспитания и на чей счет воспитывался - сначала в Институте инженеров путей сообщения, а затем в Медико-хирургической академии, на собственный счет.Причина неокончания курса, в случае выхода из заведения, с указанием самого заведения - из Медико-хирургической академии вышел в 1875 году вследствие привлечения меня к политическому делу, а из института, в котором пробыл с 1871 по 1873 год, перешел в академию, пожелав переменить специальность.Был ли за границей, где и когда именно - не был.Привлекался ли ранее к дознаниям, каким и чем они окончены - состоял под следствием и судом за время от 1875 по 1878 год по обвинению в распространении недозволенного сочинения и по приговору Особого присутствия Сената, состоявшемуся 1 мая 1878 года, был приговорен к заключению на 1 месяц.
Н.Кибальчич: "Я попал в государственные преступники чисто по недоразумению и несчастному для меня стечению обстоятельств. Я работал серьезно, занимался науками и во время каникул и поэтому, уезжая... я запасся для чтения научными сочинениями..."
Академик И. М. Майский: "...Любопытный факт, что в 50–70-х гг. прошлого (19) века у нас появилось немало сыновей и дочерей священников, которые порвали со своей средой и перешли на прогрессивный, даже на революционный путь."Н.С.Тютчев, октябрь 1875г.: "Когда меня ввели на очную ставку в «комиссию», то меня поразила внешность Кибальчича: этот уравновешенный человек, ничем не возмутимый... был бледен как полотно, глаза его блуждали и по лицу его спадали крупные капли пота; даже его смятая рубашка была, видимо, вся влажная... Очевидно, его допрашивали уже не один час, не давая ни минуты опомниться... Только этим я и объяснил себе его состояние крайнего утомления и как бы растерянности... Только тут впервые я и уразумел, каким бывает н а с т о я щ и й допрос в «комиссии» III отделения."Управляющий III отделением с.е.и.в. канцелярии: "Личность эта представляется крайне подозрительной, дерзкой, и данные им разновременно показания оказываются не откровенными и явно ложными. Вследствие сего имею честь покорнейше просить... обратить на Кибальчича особенное внимание Ваше и принять меры к тому, чтобы он не мог скрыться."
Н.Кибальчич: "Еще будучи студентом Медико-хирургической академии, я составил себе социалистические убеждения на основании чтения нецензурных и некоторых цензурных сочинений; это было в то время, когда в Петербург начали проникать из-за границы социально-революционные издания журнала "Вперед", статьи Бакунина и др. Впрочем, эти издания имели лишь значение только для выработки моих убеждений в социалистическом отношении; они возбудили у меня ряд вопросов, я должен был обратиться к легальным изданиям. Легальные сочинения дали мне факты, которые подтвердили те выводы относительно русской действительности, которые я встретил в социалистической литературе. Что же касается до моей деятельности согласно с моими убеждениями, то в это время я не выработал еще себе определенного плана. Я колебался между решением бросить академию и уйти в народ для социалистической пропаганды и желанием остаться в академии и служить делу партии впоследствии — в качестве доктора. Но мои колебания кончились арестом по обвинению меня в том, что я передал недозволенную книжку одному крестьянину в местечке Жорнищах Киевской губ. Тюремное заключение более или менее продолжительное, оказывает всегда на неустановившихся людей одно из двух влияний: одних лиц- неустойчивые и слабые натуры оно запугивает и заставляет отречься от всякой деятельности в будущем; других же, наоборот, закаляет, заставляет стать в серьезные отношения к делу, которое представляется теперь в их глазах главною задачею жизни. Я принадлежал к числу вторых."Н.Кибальчич в тюрьме, 1878г.: "Даю слово, что все мое время, все мои силы я употреблю на служение революции посредством террора. Я займусь такой наукой, которая помогла бы мне и товарищам приложить свои силы самым выгодным для революции образом. Очень может быть, что целые годы придется работать над тем, чтобы добыть нужные знания, но я не брошу работы, пока не буду убежден в том, что достиг того, чего мне надо..."
Л.Г.Дейч, лето 1878 г.:"Но особенно оптимистом он был в отношении к людям. О всех, с кем он близко сталкивался, он был хорошего мнения! хотя и не превозносил ни кого до небес, не приходил ни от кого в особенный восторг. Он со всеми в тюрьме — как впоследствии на воле — был одинаково хорош, ровен, со всеми жил в мире (нас было в тюрьме человек около 20-ти). Я решительно не знаю случая, чтобы он с кем-нибудь серьезно поспорил, поругался, и думаю, во всю его жизнь с ним не было такого случая. Всегда спокойный, уступчивый...
...Он не собирался уже, как прежде можно было думать, поселиться в каком-нибудь селе с целью вести мирную, культурную деятельность. Теперь он сам находил, что медленная пропаганда — работа малопроизводительная, сам заявлял, что невыгодно за «одного крестьянина», за одну «Хитрую механику» ... десяти социалистам целые годы проводить в тюрьмах.Кибальчичу было тогда двадцать три-четыре года; среднего роста, с небольшой темнорусой бородкой, бледным и очень умным лицом, он скоро и легко возбуждал к себе симпатию...Вне прогулок по двору он всегда занимался чтением".Н.Кибальчич : "Еще в последние месяцы моего заключения среди социально-революционной партии начало все больше и больше развиваться то настроение, которое впоследствии созрело в целую систему практической деятельности. Сначала я, как и другие революционеры, смотрел на террористические факты как на действия самозащиты партии против жестокостей правительства, как на выражения мести за преследования социалистов. Позднее террористическая деятельность в глазах партии, и в том числе и меня, стала представляться не только как средство для наказания начальствующих лиц за их преследования социалистов, но и как орудие борьбы для достижения политического и экономического освобождения народа. Такой взгляд на террористическую деятельность можно считать окончательно установившимся летом 1879 года.Я, хотя и находился на свободе с июля 1878 года, но почти никакого активного участия в деятельности партии не принимал; жил же по нелегальному документу, потому что не желал быть высланным административным порядком. Мое неучастие в деятельности за это время происходило, впрочем, не вследствие моего нежелания этого, а вследствие того, что, по выходе из тюрьмы, я, не имея раньше никаких связей с наиболее деятельными членами партии и не зарекомендовав себя ничем перед ними с революционной стороны, не мог попасть ни в какую революционную организацию."
М.Р.Попов: "Тюрьма произвела на Кибальчича свое влияние. Сейчас я представляю себе двух известных мне Кибальчичей, одного до тюрьмы и другого после тюрьмы. Правда, Кибальчич никогда, вероятно, не отличался веселым нравом и всегда был человеком ровным; но до тюрьмы, он любил принимать участие в прениях, даже, может быть, мечтал руководить людьми. После тюрьмы, кроме пожатия руки, дружеской, приветливой улыбки, мне ничего не помнится, когда я думаю о нем.
При коротких встречах на конспиративных квартирах, если он не мог что-либо получить сейчас, за чем приходил, он изображал молчаливую фигуру. Таким я его помню, когда он на средства, отпускаемые организацией «Земля и воля» изучал химию и свойства динамита. Таким он сохранился в моих воспоминаниях, когда он в Одессе, снабдив меня динамитом и запалами в декабре 1879 года, давал наставления мне об обращении с врученными вещами. Даже на шутки товарищей над ним, он отвечал только улыбкой.
Я хочу всем этим сказать, что Кибальчич был одним из тех, кто понял выстрел В.И.Засулич, как призыв на новый путь борьбы".
Управляющий III отделением с.е.и.в. канцелярии - начальнику Медико-хирургической академии: "Господин главный начальник III отделения собственной его императорского величества канцелярии признает со своей стороны необходимым отклонить ходатайство сына священника Николая Кибальчич о принятии его снова в число студентов Медико-хирургической академии..."
Циркуляр управляющего делами министерства внутренних дел статс-секретаря Макова - генерл-губернаторам, от 19 декабря 1878 г.: "Сын священника Николай Иванов Кибальчич, находившийся под надзором полиции в г. С. Петербурге... 20 октября отметился выбывшим в Москву, но... в Москву не прибывал.Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство сделать распоряжение о разыскании Кибальчича во вверенной Вам губернии и, в случае разыскания, учредить за ним в месте его пребывания полицейский надзор, о чем в то же время уведомить министерство внутренних дел.Приметы Кибальчича следующие: 30 лет, роста среднего, волосы на голове и бороде русые, глаза серые...
Н.Кибальчич: "Только в конце весны 1879 года, когда борьба между правительством и партией обострилась до крайней степени, я, сознавая, что в такое время обязанностью каждого, разделяющего известные убеждения, является активное содействие партии, предложил через Квятковского свои услуги революционной организации."Вот бы хорошо! Вот бы прелестно! Ведь знаете, такое дело вполне выполнимо! Почему же не займутся им серьезно?.. Вот не пойди я на каторгу, я непременно занялся бы изучением свойств нитроглицерина».
Еще раньше того времени, я, предвидя, что партии в ее террористической борьбе придется прибегнуть к таким веществам, как динамит, решил изучить приготовление и употребление этих веществ. С этой целью я предварительно занимался практически химией, а затем перечитал по литературе взрывчатых веществ все, что мог достать; после этого я у себя в комнате добыл небольшое количество нитроглицерина и, таким образом, практически доказал возможность приготовлять нитроглицерин и динамит собственными средствами."
Прокурор Муравьев: "Техник-динамитчик, производитель динамита был человек драгоценный для партии. Он был принят с распростертым объятиями..."
В.Н.Фигнер: "Для замышляемой борьбы с самодержавием было нужно средство страшное и разрушительное...Давно, еще с 1874 года, говорили о динамите... Квятковский соединил руки Исаева, Кибальчича и приехавшего из-за границы Степана Ширяева, и эти три лица, принеся каждый свои специальные знания, создали ко времени разделения "Земли и воли", в обстановке обыкновенного жилища, целые пуды взрывчатого вещества, которого хватило Исполнительному комитету на покушение в Москве и на мины под Одессой и Александровском... В лице Халтурина эти техники - Исаев и Кибальчич - вошли в Зимний дворец, и 5 февраля 1880 года его стены задрожали от взрыва, приготовленного ими. Под их же руководством опускались у Каменного моста гуттаперчевые подушки, набитые динамитом. Они, Исаев и Кибальчич, вместе с Грачевским и Сухановым сидели в ночь на 1-е марта над бомбами."
Л.Г.Дейч: "По натуре он (Кибальчич) действительно не был ярым революционером, - он не рвался бы на отчаянные, удалые предприятия, не находил бы, быть может, удовольствия в самой опасности, в боевом огне, как это у некоторых бывает,— но он несомненно был революционер по мысли, по убеждениям и к тому же безусловно смелый человек, равнодушный к опасности, не останавливающийся перед нею или, вернее — вовсе о ней не думающий".Н.Кибальчич: "Я признаю себя принадлежащим к русской социально-революционной партии, и в частности к общества “Народной воли”.
Но повторяю, что я близко стоял только к технической стороне дела; относительно же других сторон предприятия я не имел решающего голоса.
..Позднее террористическая деятельность в глазах партии, и в том числе и меня, стала представляться не только как средство для наказания начальствующих лиц за их преследования социалистов, но и как орудие борьбы для достижения политического и экономического освобождения народа.
Я признаю, что я сделал все части, как тех двух метательных снарядов, которые были брошены под карету Императора, так и тех, которые были впоследствии захвачены в Тележной улице. Изобретение устройства этих снарядов принадлежит мне, точно так же как все части их: ударное приспособление для передачи огня запалу и взрывчатое вещество — гремучий студень — были сделаны мной."
"Не все ли равно, что виселица, что каторга".
П.С.Ивановская: "В нашей типографской работе Н.И. не принимал ни малейшего участия. Уходя из дому в 10 часов утра с портфелем под мышкой, и изрядно поблекшем цилиндре, он обычно возвращался поздно вечером, в редких случаях - к обеду. В своей комнате он занимался много, упорно. Его очень занимал тогда новый тип воздушного двигателя. Он заглядывал изредка в нашу рабочую комнату, но не для помощи, а вернее всего, затем, чтобы ослабить немного напряженную работу мысли, расправить вечно согбенную над книгами спину.По мере продолжения нашей совместной жизни Н.И. все более и более к нам приближался, и мы стали его больше понимать, свыкаться с этим своеобразным человеком, медлительным философом. Ему были чужды мелочность, обывательщина, кичливость своими знаниями. Всегда спокойный, меланхоличный, он вдруг оживал до неузнаваемости при каждом посещении нашей квартиры В.Н.Фигнер, делаясь веселым, разговорчивым.
Выглядел Кибальчич сухим, сдержанным человеком, даже вялым, очень молчаливым. Тонкие и правильные черты его лица казались безжизненными и равнодушными. Но это так казалось только с первого взгляда. Этот, якобы созерцательный человек иногда говорил, что у него появляется по временам желание бросить зажженную спичку у пороховой бочки ".
О.С.Любатович: "... У нас бывал Кибальчич, Богородский (через которого велись сношения с крепостью) и другие... Кибальчичу иногда приходилось, бывало, оставаться у нас по часу и больше, поджидая кого-нибудь; но он всегда был так поглощен какой-то думой, что не было ни малейшей возможности расшевелить его, заставить разговаривать».
Л.А.Тихомиров: "Он также занимался денежной работой (литературной) и много читал по историй, социологии, политической экономии. Он обладал очень хорошей памятью и быстрым соображением, только при таких условиях ему и удавалось следить за наукой при таком незначительном количестве времени. Писал Кибальчич легко и очень хорошо, но мало — по недостатку времени".
В.Н.Фигнер: "Как курьез, расскажу о Кибальчиче. Раз я зашла к ним, в разговоре Кибальчич (над которым мы, дамы, обыкновенно подтрунивали) с деланным пафосом заявил: „Была у меня жена Вера, была Надежда (конспиративное имя Ивановской); когда будет Любовь?" Мы так и покатились со смеху..».
П.С.Ивановская: "Однажды, когда мы были сильно заняты спешной работой, Н.И. вдруг обратился к нам с предложением напиться чаю.
— Поставьте самовар и кушайте на этот раз в одиночестве, — ответила Лилочка. — Самовар в кухне, там найдется все нужное.
Николай Иванович с изумлением остановился в дверях и, разводя руками, с оттенком возмущения сказал:
— Да ведь это же не мужская работа! Заразительный взрыв хохота в ответ окончательно поверг его в недоумение.
— Так, так, только это дело мне вовсе незнакомо,— оправдывался он.
И так как никто не трогался с места, он все же ушел в кухню, чтобы попытаться разрешить задачу женского труда. Однако оттуда вскоре послышался шум и грохот: что-то падало, со звоном катилось по полу, зажурчала вода из крана. «Лилочка», бросив работу, опрометью кинулась на выручку. Растерявшийся Кибальчич стоял, не зная, как справиться со всей этой бестолочью. Из кухни он возвращался весь испачканный углем, смущенный и печальный...
...В последний день перед самым нашим распадом Николай Иванович попросил сходить с ним в Гостиный двор помочь приобрести новое «приличное» (как добавил А. Михайлов) пальто. Эта деловая прогулка почему-то неизгладимо запечатлелась в памяти со всеми подробностями.
День стоял необычайно красивый, солнечный. Николай Иванович под влиянием ли этой красоты осеннего дня, или по иной причине, весь путь по Невскому был весел, шутлив, разговорчив.
В Гостиных рядах мы с большой тщательностью выбрали пальто, которое Николай Иванович тут же надел на себя; для большего шика куплены были тросточка и перчатки. На обратном пути Николай Иванович внезапно остановился среди тротуара. Внимательный осмотр своей изысканно одетой фигуры, по-видимому, вполне удовлетворил его; по бледному лицу его разлилась широкая ребяческая улыбка.
В этот же день мы распрощались с Николаем Ивановичем навсегда. Конец его жизни многим открыл всю внутреннюю величавую красоту этого замкнутого человека."
Ф.Морейнис: "Вскоре после первого марта ко мне пришел неожиданно Кибальчич. Он в буквальном смысле слова сиял: у него было такое счастливое выражение лица, которое трудно передать словами. Он поднес мне пару апельсинов со словами; „Вот вам, хозяюшка, за ваше сотрудничество". Обыкновенно флегматичный и медлительный, он был возбужден и как-то тороплив в своих движениях. Больше я его уже не видала-—через три дня он был арестован."
Н.Кибальчич, письмо в Вологду, 5 марта 1881 г.: "Дорогой друг! Податель сего расскажет Вам подробности свершившегося. Боюсь, что мы прожили основной капитал. Тиран казнён, а сил свергнуть систему у нас уже нет. Технику и типографию надобно перевести в Вологду. У вас там хороший народ. Если выживу, займусь ракетным воздухоплавательным аппаратом, о котором говорил с Морозовым. Николай Александрович одобрял меня. Мой девиз таков: «Дорога к звёздам начинается в России!» Передайте привет Астроному. Прощайте и не поминайте лихом!"
Председатель суда Э.Я.Фукс: "Подсудимые вели себя независимо и в высшей степени стойко. Кибальчич - вот замечательный ум, необыкновенная выдержка, адская энергия и поразительная стойкость..."
С.Иванов: "Как пример ходивших мнений, приведу слова одного генерала, и не какого-нибудь тронутого тлетворными влияниями, а заправского генерала старого времени, сослуживца и приятеля самого Тотлебена. Этот генерал произнес следующий приговор над Желябовым и Кибальчичем: «Что бы там ни было, что бы они ни совершили, но таких людей нельзя вешать. А Кибальчича я бы засадил крепко накрепко до конца его дней, но при этом предоставил бы ему полную возможность работать над своими техническими изобретениями»".Н.Саламанов: "У Александра III хранился странный альбом. По признанию царя в этом альбоме были собраны портреты русских революционеров. И среди этих фотографий был снимок Николая Кибальчича, народовольца, создавшего конструкцию взрывателя и изготовившего мины, одной из которых и был убит царь."
Н.И. Кибальчич:1881г. "Если бы обстоятельства сложились иначе, то ни крови, ни бунта не было бы. ...Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение кустарного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий и т.д."Н.В.Муравьев:"Он представляется специалистом-техником, посвятившим себя на служение науке, и, притом, специалистом, усвоившим себе социально-революционные убеждения, человеком мягкого характера...»
Л.Г.Дейч: "С Николаем Ивановичем Кибальчичем мое знакомство было более продолжительно, чем с вышеназванными двумя участниками в деле 1 марта. Он был олицетворением простоты, скромности и доброты. Кибальчич вовсе не был завзятым революционером и менее всего походил на фанатика. Террор он признавал лишь как неизбежное для русских революционеров зло в данную эпоху. Спокойный кабинетный ученый, до изумительности способный увлечься любой специальной наукой, Кибальчич был мирным социалистом-пропагандистом, и, как это видно из сделанных им на суде заявлений, он, по основным своим воззрениям, остался таковым до последнего момента жизни. Если он примкнул к террору, то лишь потому, что убедился в невозможности иным путем принести пользу своей родине. На самом себе он испытал весь ужас господствовавших у нас, благодаря самодержавию, порядков.
Кибальчич видел, что для честного человека совершенно закрыты все пути к мирной общественной деятельности. Уже один тот факт, что такой миролюбивый и скромный человек примкнул к террору, служит наилучшим доказательством, что последний был неизбежен. В другой стране Кибальчич несомненно стал бы выдающимся ученым. Разве не в высшей степени характерно, что даже в тот момент, когда воздвигалась для него виселица, он в последнем слове на суде говорил о чертежах и выкладках, касающихся изобретенного им летательного снаряда. Поистине ужасен тот строй, в котором таких людей возводят на эшафот!"
А.И.Зунделевич:"История Кибальчича это история о том, как царизм губил гениальных ученых... В данном случае речь идет об ученом, о гениальном ученом... о человеке, преждевременная смерть которого явилась большой потерей не только для России, но и для всего мира... Кибальчич больше всего сочувствовал террористам, которые в конце 1879 года создали «Народную волю».
Кибальчич все обдумал, сидя в тюрьме, и решил оказать им помощь, но как? не как организатор, не как метальщик бомб или стрелок из револьвера, а как ученый... Да, да именно как ученый! Это очень характерно...
Кибальчич стал великолепным специалистом по взрывчатым веществам и, когда позднее на суде ему пришлось спорить с царскими экспертами по ионическим вопросам, он без труда всех противников положил на обе лопатки. Да, да, Кибальчич был замечательный ученый, гениальный ученый!
... Кибальчич стоял во главе лаборатории, изготовлявшей взрывчатые вещества, бомбы, мины и другие смертоносные орудия революционной борьбы». Он стал настоящим виртуозом в этой области. У него всегда в голове десятки химических и технических комбинаций, он мог легко приспособиться к любым условиям, знал, что можно легче достать, что занимает небольшой объем, что больше годится для воды, для земли и так далее.
Особенно Кибальчич заботился о том, чтобы во избежание лишних жертв разрушение не превышало сферы, абсолютно необходимой для достижения поставленной цели. Как «техник» он принимал участие в целом ряде покушений на жизнь Александра II, в частности в Одессе, Александровске, Москве и Петербурге, наконец, в Петербурге 1 марта 1881 года, когда царь был, наконец, убит.
И ведь, что особенно замечательно: несмотря на то, что условия, в которых жил Кибальчич, были крайне неблагоприятны для чисто научной работы, он этой научной работой все-таки занимался!
...Я имел случай сам в этом убедиться. Как-то в начале 1880 года я случайно встретил Кибальчича на улице... Обычно мы не поддерживали контакта, так как оба были заняты очень секретной работой: я в тайной типографии, а Кибальчич — в тайной лаборатории, но тут вдруг неожиданно мы столкнулись носом к носу. Никаких шпиков поблизости не было... Ну, мы и поговорили... Я между прочим спросил Кибальчича, чем он сейчас занят? Каково же было мое удивление, когда Кибальчич ответил: «обдумываю проект летательной машины»...
... И представьте, Кибальчич изготовил таки свой проект! Он передал его тюремной администрации с просьбой срочно направить на рассмотрение технических специалистов, но что сталось с этим проектом, никто не знает... Я лично, однако, твердо уверен, что в проекте Кибальчича скрывалось великое изобретение и, что царская охранка скрыла его от человечества, то есть попросту ограбила человечество..,
...Вы видите во всем виноват царизм. Царизм отвлек Кибальчича от его настоящего пути, пути гениального ученого. Царизм лишил мир его изобретения... Царизм убил его.."
Виктор Серж (Кибальчич):"Партия «Народная воля» убила царя Александра II. Мой отец, Лев Иванович Кибальчич, унтер-офицер императорской конной гвардии, в то время служил в столице и был сторонником этой нелегальной, насчитывавшей не более шестидесяти членов и двух-трех сотен сочувствующих партии, которая требовала «земли и воли» для русского народа. В числе организаторов покушения был арестован химик Николай Кибальчич, дальний родственник моего отца (степень их родства мне неизвестна). ...Мой отец участвовал в деятельности боевой организации на юге России, которая вскоре была полностью разгромлена; он скрылся в садах Киево-Печерской Лавры, старейшего российского монастыря, затем преодолел русско-австрийскую границу вплавь, под пулями жандармов и нашел приют в Женеве, где начал новую жизнь. "
М.Валье: "Убежденный революционер в политике, отдавший свою жизнь в борьбе с самодержавием, Н.И.Кибальчич оказался и крупнейшим революционером в науке и технике".
А.Тырков: "Он был слишком философ. Он вел себя как человек, стоящий вне партийных страстей, руководствующийся в своей программе общественной деятельности исключительно научным анализом современности. Такое бесстрастие, такое подчинение себя объективным выводам действовали успокоительно и примиряли с ним его противников. Я слышал в тюрьме, вероятно от жандармов, что, когда его арестовали, он сейчас же принялся за свои чертежи и чертил, пока ему не принесли бумаги, прямо на стене камеры. Чертежи касались его проекта воздушной лодки. Его прямо редкое, бросавшееся в глаза спокойствие на суде и в течение всех последних дней его жизни было результатом не столько подавляющей в себе волнение силы воли, сколько силы обобщающей мысли принимающей все причины и следствия как нечто неизбежное. Он как будто и себя самого и свою судьбу ставил в ряд той же неизбежной цепи явлений.Один из самых серьезно образованных людей партии, он стоял в ней, как мне казалось, особняком. Правда, я ни разу не видел его вместе с другими главарями-народовольцами, т. ч. мне трудно судить о их взаимных отношениях Но, во всяком случае, он стоял вне конспиративной сутолоки с ее бесконечными свиданиями, толкучкой на т. наз. радикальных квартирах, где можно было всегда застать “радикалье” всех оттенков. Я виделся с ним только у себя и больше нигде его не встречал. Наше знакомство носило чисто частный характер, не было связано ни с какими партийными интересами. Я знал что он помещает рецензии по философии и общественным наукам. Раз как-то он показывал мне свою статьи об общине, где он, помнится, доказывал значение общины как формы, заключающей зародыши высших экономических отношений. Его отношение к делам партии мне было совсем неизвестно, т. ч. я даже спросил Гесю Гельфман о нем. Она мне сказала: “О, он у нас техник”.Разговоры наши велись на общие темы. ...Пропаганда, агитация, одним словом, возня с отдельными личностями была, как мне кажется, вне сферы его интересов. Смутно помнится, что он переживал тяжелый кризис, стоял на распутье. Может быть, после этого кризиса, поняв, как важно человеку самому определить свою дорогу, он не хотел никому внушать своих настроений своим личным, непосредственным влиянием а может быть, просто он был поглощен другим.Только раз за все время знакомства, уже зимой 81 г., он заговорил со мной о делах партии, именно о денежных ее затруднениях. В Петербурге был тогда наездом орловский или тульский помещик, некто Филатов, теперь уже покойный. Размера его средств я не знал, но слышал что средства были. Это был в высшей степени нервный, при этом совершенно сумасбродный человек. Я предложил тем не менее Кибальчичу попытать счастья получить у Филатова денег. Мы назначили общее свидание, но Филатов денег не дал. Кибальчич потом сказал мне: “Разве можно с таким дураком дело иметь”.В обращении у него была простота умного, развитого человека, больше занятого своими мыслями и общими интересами, чем собой и самолюбивыми мелкими счетами. У него была своеобразная привычка щурить глаза и пристально смотреть куда-то в сторону, точно там мерцала какая-то отдаленная точка, на которой он концентрировал свою мысль.В обыденной жизни он был, по всей вероятности, непрактичен, так как та же Гельфман рассказывала мне про него анекдот такого рода. Собралось несколько человек, в том числе Кибальчич, и все были очень голодны. Кибальчич вызвался принести что-нибудь поесть и принес... красной смородины. Гельфман хохотала до слез и все повторяла: “Красной смородины”. Помню, ему нравилась мысль, высказанная в прокламации по поводу чуть ли не соловьевского покушения. Там говорилось, что Россия обратилась бы в стоячее болото, если бы в ней не появились люди, с таким самоотвержением заявляющие свой протест, что иначе для нее наступила бы нравственная смерть.Последний раз я видел его после 1 марта. Мы встретились на улице, но долго оставаться вместе находили неудобным. Я спросил его о разрушительном действии мины на Садовой улице, т. е. могла ли пострадать публика на тротуарах и в домах. Он дал мне такое же объяснение, какое давал на суде, т. е., по его расчету, сила взрыва не могла распространиться на тротуары. При прощанье он задал мне такой вопрос: “Заметили ли вы, что наши женщины жесточе нас, мужчин?” Не помню, что я ему ответил: мы распрощались с ним... и уже навсегда."
Е.К.Брешковская: "Знающие Кибальчича не могут удивляться его философски-спокойной кончине. Он не был ни на иоту боевым человеком, он не способен был поднять руку на себе подобное существо, он не мог быть и хладнокровным в такую минуту, когда приходится сражаться. Но, при его глубоком убеждении в правоте своего дела, при его способности сливаться всей душой с любимой идеей, он, конечно, мог спокойно глядеть в глаза смерти, более спокойно, чем большинство других людей. И накануне смерти, его, как известно, тревожила только судьба его проекта воздухоплавания, как Архимеда - судьба его кругов

Степан Николаевич Халтурин

С.М.Степняк - Кравчинский: "Он был очарователен, этот остроумный, живой и в то же время изящный рабочий. Художник, встретив его на улице, остановился бы перед ним, потому что трудно было найти более совершенный тип мужской красоты.Высокого роста, широкоплечий, с гибким станом кавказского джигита, с головой, достойной служить моделью Алкивиада. Замечательно правильные черты, высокий гладкий лоб, тонкие губы и энергичный подбородок с эспаньолкой каштанового цвета — вся его наружность дышала силой, здоровьем, умом, сверкающим в его прекрасных темных глазах, то веселых, то задумчивых. Темный цвет обильных волос придавал больше яркости его прекрасному цвету лица, которого год спустя нельзя было предположить, судя по его мертвенной бледности. Когда в пылу разговора его прекрасное лицо оживлялось, то и наименее чувствительные к эстетике не могли оторвать восторженных глаз от него." Г.В.Плеханов: "Не знаю, когда именно и при каких обстоятельствах захватило его революционной волной, но в 1875 - 1876 гг. он был уже деятельным пропагандистом.
Под влиянием Халтурина и его ближайших товарищей рабочее движение Петербурга в течение некоторого времени стало совершенно самостоятельным делом самих рабочих.
О чем бы ни читал он,— об английских ли рабочих союзах, о Великой ли революции, или о современном социалистическом движении, эти нужды и задачи никогда не уходили из его поля зрения.
Краснобаем он не был, - иностранных слов, которыми любят щеголять иные рабочие, никогда почти не употреблял, - но говорил горячо, толково и убедительно... Тайна огромного влияния, своего рода диктатуры Степана заключалась в неутомимом внимании его ко всякому делу.. Он выражал общее настроение."
Н.А.Морозов: "Якимова приехала ..вместе со своим хорошим знакомым, студентом Ширяевым, вести пропаганду среди фабричных рабочих. Они оба поступили на фабрику и там нашли замечательного рабочего Халтурина, сильного, смелого, много читающего и всей душой отдавшегося новым общественным идеалам.
....Халтурин был более крепок по телосложению и мало разговорчив, но было видно, как внимательно он слушал и воспринимал всей душою наши разговоры."
С.М.Степняк-Кравчинский: "Богатое, деятельное воображение было основой его характера. Каждый факт или событие сильно отражались на нем, рождали вихрь мыслей и чувств, возбуждая его фантазию, которая сейчас же создавала ряд планов и проектов... Жгучесть его энергии, энтузиазма и оптимистической веры были заразительна, непреодолима. Вечер, проведенный в обществе этого рабочего, прямо освежал душу.
Он нисколько не интересовался теоретическими абстракциями, подобно многим другим рабочим, которые любят погружаться в исследование «начала всех начал», и посмеивался над своим другом плавильщиком Иваном Е., корпевшим несколько месяцев над «Основными началами» Спенсера в тщетной надежде найти там разрешение вопроса о существовании бога, бессмертии души и т. п. ... Он со страстью отдался изучению живых вопросов общественного устройства, так что став к двадцати пяти годам (к 20-ти годам) настоящим революционным деятелем, он мало чем уступал в знании исторических и социальных наук студенту-социалисту, а некоторых из них несомненно превосходил
Степан не обладал особым даром речи, он говорил лишь более плавно, чем обыкновенный столичный рабочий. Но его обширные знания рабочей среды придавали его простым, конкретным словам полную очевидность и чрезвычайную убедительность. Двумя-тремя фразами, не представлявшими, по-видимому, ничего особенного, он обращал рабочего над которым тщетно работали интеллигенты с репутацией хороших диалектиков.
Беспримерное влияние, которым он пользовался между своими товарищами при подходящих условиях могло бы распространиться на огромные массы. Залог этого заключался в его глубоком, органическом демократизме. Он был сыном народа с головы до пяток, и нет сомнения, что в момент революции народ признал бы его своим естественным, законным руководителем."
В. Г. Короленко: "...Халтурин убеждал со слезами на глазах своих учеников рабочих продолжать пропаганду, но ни в коем случае не вступать на путь террора.— С этого пути возврата уже нет,— говорил он".
С.Халтурин, 1878 г:"Чистая беда, только-только наладится у нас дело,— хлоп! шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться".
С.Ширяев:"Он, очевидно, обладал порядочными теоретическими сведениями, которые приобрел частью чтением, частью из разговоров при личных сношениях с представителями интеллигенции, с некоторыми из них, ...он был близок ранее. Заметно, что он привык самодеятельно работать над своим развитием, много думал. По характеру это — сосредоточенный, скрытный и самолюбивый человек. ...Судя по тому уважению, с которым отзывались о нем все знавшие его, по его широко распространенной популярности среди рабочих разных частей города, надо думать, он владел искусством «пленять сердцам . Вообще, он сразу произвел на меня впечатление интеллигентного парижского рабочего Бельвильского квартала."
В.И.Дмитриева: "Я встретила его ...на 17 линии. Это было уже весной, незадолго до покушения Соловьева. ...Вдруг, в разгар пирушки, также стремительно распахнулась дверь, появился Халтурин. Веселье сразу оборвалось; мы притихли. Было в этом человеке что-то такое особенное, что проводило между ним и нами резкую черту; он это заметил, добродушно усмехнулся и присел к столу. Мирошниченко и Пайдаси наперерыв его угощали, но он опять куда-то спешил...."
Г.В.Плеханов: ":Молодой, высокий, стройный с хорошим цветом лица и выразительными глазами, он производил впечатление очень красивого парня: но этим дело и ограничивалось. Ни о силе характера, ни о выдающемся уме не говорила эта привлекательная, но довольно заурядная наружность, В его манерах прежде всего бросалась в глаза какая-то застенчивая и почти женственная мягкость. Говоря с вами, он как бы конфузился и боялся обидеть вас некстати сказанным словом, резко выраженным мнением. С его губ не сходила несколько смущенная улыбка, которою он как бы заранее хотел сказать вам: «Я так думаю, но если это вам не нравится, прошу извинить.. Но, к рабочему она мало подходила, и, во всяком случае, не она могла убедить вас в том, что вы имеете дело с человеком, который далеко не грешил излишней мягкостью характера..."
С.Ширяев: " Какова была роль Степана Батурин (Халтурина) в образовании и деятельности союза я не знаю, потому что имел сведения разноречивые.. Как бы то ни было... Степан Батурин... мог положить свою индивидуальную окраску на направление деятельности союза. Я собственно его влиянию приписываю отмеченные выше колебания в программе и непоследовательное, с первого взгляда, внесение в нее политических требований. О самом Батурине имею сообщить следующее, Он, очевидно, обладал порядочными теоретическими сведениями, которые приобрел частью чтением, частью из разговоров при личных сношениях с представителями интеллигенции, с некоторыми из них, как я уже упоминал, он был близок ранее. Заметно, что он привык самостоятельно работать над своим развитием, много думал...Судя по тому уважению, с которым отзывались о нем все знавшие его, по его широко распространенной популярности среди рабочих разных частей города, надо думать, он владел искусством «пленять сердца». Вообще он сразу произвел на меня впечатление интеллигентного парижского рабочего Бельвильского квартала...В первый раз я явился к нему с рекомендательной запиской от одного моего старого знакомого и с чужим поручением: я просто ухватился за первый представившийся случай лично познакомиться с человеком, рассказы о котором, или, вернее, похвалы талантам которого, заинтересовали меня".
Г.В.Плеханов:"«Степан неутомимо носился из одного предместья в другое, везде заводил знакомства, везде собирал сведения о числе рабочих, о заработной плате, о продолжительности рабочего дня, о штрафах и т. д. Его присутствие везде действовало возбуждающим образом, а сам он приобретал новые драгоценные сведения о положении рабочего класса в Петербурге.
В его отношении к студентам, всегда была некоторая доля юмора, пожалуй, даже иронии: знаю, мол, цену ваше радикализму: пока учитесь, все вы — страшные революционеры, а кончите курс да получите местечки и как рукой снимет ваше революционное настроение.Могу сказать одно, в сравнении с нами, землевольцами, Халтурин был крайним западником.Ум его до такой степени исключительно поглощен был рабочим вопросом, что ему едва ли когда случалось заинтересоваться пресловутыми «устоями» крестьянской жизни. Он знакомился с интеллигенцией, слушал их толки об общине, о расколе, о «народных идеалах», но народническое учение так и осталось для него чем-то совсем чуждым.
Община занимала самый почетный передний угол в моем народническом миросозерцании, а он даже не знал хорошенько, стоит ли из-за нее ломать литературные копья!"
С.М.Степняк-Кравчинский: "Халтурин интересовался всем, что касалось рабочих... Эта органическая привязанность к классу рабочих не была лишена некоторой исключительности: Халтурин заботился только о городских рабочих и нисколько не интересовался крестьянами".
С.Халтурин: "Мы верим, что наша программа действительно должна была вызвать порицания именно этою стороною, но только мы, со своей стороны, ничего в ней нелогичного не видим. Ведь, собственно говоря, если мы разбираем какое-нибудь суждение, то нам должно обратить внимание только на то, что есть ли в нем логика, а не на то, из чьих мыслей и слов это суждение. Многие, как видно, именно и обращают свое внимание только на последнее и посему в своих замечаниях доходили до того, что требование политической свободы нами, рабочими, считали просто нелепым и не вяжущимся с вопросом об удовлетворении желудка. Вот здесь-то, признаться, мы и не видим никакой логики, ничего, кроме недомыслия.
Ведь высказать подобные соображения — значит прямо отказывать нам даже в малейшем понимании окружающих явлений, значит прямо глумиться над нашими мозгами и приписывать разрешение социального вопроса только одним желудкам
...Мы уже вышли из условий этой жизни, начинаем сознавать происходящее вокруг нас. Мы составляем организацию не ради ее самой, а для дальнейшей пропаганды и активной борьбы. Наша логика в данном случае коротка и проста. Нам нечего есть, негде жить — и мы требуем себе пищи и жилища... И вот мы сплачиваемся, организуемся, берем близкое нашему сердцу знамя социального переворота и вступаем на путь борьбы".
А. В. Якимова: "Я бывала у Халтурина довольно часто, приносила ему газету «Земля и воля», иногда только что вышедшую из-под станка, влажную. Приносила и другие революционные издания. В августе 1879 г. при устройстве типографии вновь организующейся партии «Народная воля» требовался ящик для шрифта и хотелось иметь наиболее удобный.
Товарищи знали, что я бываю у Халтурина и поручили заказать сделать ящик Халтурину, а он передал эту работу Швецову. Тогда у Швецова явилось желание вступить в сделку с III отделением, предать «Северно-русский рабочий союз» и террористов-революционеров... но только чтобы ни меня, ни Халтурина не трогали, а через нас разгромили бы все, что смогут выследить. При этом Швецов потребовал себе большой аванс и получил, тысячи 3 или 4... На другой день после заключения торга мы знали уже обо всем".
Г.В.Плеханов:"Вернувшись осенью того же года, я застал Халтурина в сильном негодовании против интеллигенции вообще, а против нас, землевольцев, в особенности...Человек, с которым ты познакомил меня перед своим отъездом,— говорил он,— был у нас один раз, обещал доставить шрифт для нашей типографии, а потом исчез, и я не виделся с ним два месяца. А у нас и станок сделан, и наборщики есть, и квартира готова. Остановка только за шрифтом»
Л.А.Тихомиров: "Характер у Халтурина—«Степана», как его называли среди рабочих,— был до крайности упорный, настойчивый. Раз за что-нибудь взявшись, он не отступал ни перед какими трудностями."
Г.В.Плеханов: "Тайна огромного влияния своего рода диктатуры Степана заключалась в неутомимом внимании его ко всякому делу... Халтурин отличался большой начитанностью... Он всегда хорошо знал, зачем именно раскрывал такую-то книгу. К тому же мысль постоянно шла у него рука об руку с делом... Все внимание его было поглощено общественными вопросами и все эти вопросы, как радиусы из центра, исходили из одного коренного вопроса о задачах в нуждах нарождавшегося русского рабочего движения. К народническому террору Халтурин отнесся первоначально с большим неудовольствием, т. к. покушения, сопровождались усилением правительственных репрессий. «Чистая беда, — восклицал Халтурин, — только-только наладится у нас дело, — хлоп! — шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться!». Но затем настроение Халтурина переменилось. «Падет царь, падет и царизм, наступит новая эра, эра свободы. Так думали тогда очень многие. Так стали думать и рабочие». Халтурин пришел к мысли: «Смерть Александра II принесет с собой политическую свободу, а при политической свободе рабочее движение пойдет у нас не по-прежнему. Тогда у нас будут не такие союзы, с рабочими же газетами не нужно будет прятаться». Это соображение стало решающим. "
Р.М.Плеханова: "..Г.В.(Плеханов)...встречался с отдельными членами «Северо-русского рабочего союза» и главным образом — со своим давним приятелем Степаном Халтуриным. В одно из этих свиданий Г. В. с героем — пионером нашего рабочего движения — Степан открыл ему свое решение — воспользоваться представившейся ему возможностью поступить на службу в Зимний дворец в качестве столяра, чтобы убить царя.
Я живо помню, с каким волнением Г. В. рассказывал мне о решении Халтурина. В душе Плеханова, видимо, боролись два чувства: с одной стороны, глубокое огорчение по поводу того, что лучшая сила питерского пролетариата, в лице наиболее талантливого, наиболее светлого его представителя, идет по тому пути, который он считал вредным для роста и для достижения конечной цели русского революционного движения; с другой стороны, Г. В., видимо, гордился и восхищался смелым решением своего друга-рабочего. Он часто повторял мне в тот вечер: «Если бы ты знала, какая это смелая и замечательная личность! Революционный пыл, вдумчивость и чувство самоотвержения — все это соединяется в нем гармонично. Ужасно тяжело, что этот человек погибнет, не дав того, что он мог бы еще дать для русского рабочего движения. На терроре он погибнет без пользы, а революционное народничество осиротеет".
Е.Н.Оловенникова:"С самого начала занятий на курсах я подружилась с однокурсницей — Юлией Квятковской, сестрой Александра Квятковского, тогда уже нелегального. Через некоторое время мне пришлось познакомиться и с самим Александром, который пришел однажды ко мне с письмом от сестры Марии. Излишне говорить, что с самого начала он произвел на меня очень приятное и мягкое впечатление. От времени до времени он навещал меня вплоть до самого его ареста и казни. В воспоминаниях о нем у меня сохранилось от него впечатление почти постоянной грусти и некоторого беспокойства, что объяснялось тем, что ему приходилось тратить много нервов, чтобы маневрировать и скрываться от преследовавших его шпиков. Один раз он был у меня со Степаном Халтуриным. Пили чай, оживленно беседовали. Халтурин запечатлелся у меня в памяти, как человек необыкновенно положительный и обладающий большой силой воли. Тогда уже он заряжал взрыв в Зимнем дворце. Операция чрезвычайно сложная и опасная, а между тем в обыкновенной беседе с ним нельзя было ни на йоту предположить, к какому серьезному террористическому акту человек готовился. Необыкновенная простота, ясность суждений и равновесие настроения. "
Л.А.Тихомиров: "До 1879 года Халтурин был известен исключительно своею пропагандистскою и организаторскою деятельностью среди петербургских рабочих. Но в этом отношении он был известен как человек в высшей степени энергичный и умный. Уже в 1878 году (Халтурин появился в качестве революционера в 1873 г.) он пользовался среди рабочих, под именем Степана, популярностью, очень редкою у нас, и заявил себя несколькими организационными попытками на широкую ногу. Основанный им «Северный рабочий союз», считавший сотнями своих членов, продержался недолго, но представлял, конечно, самую крупную у нас попытку чисто рабочей организации. Не менее известна попытка Халтурина создать чисто рабочую газету. Типография ее была основана на средства и стараниями группы, состоявшей исключительно из рабочих. Из рабочих же состоял весь персонал типографии и редакции. К сожалению, газета, вместе с типографией, была заарестована при наборе первого же номера и не оставила по себе ничего, кроме памяти о попытке чисто рабочего органа, не повторявшейся уже потом ни разу.
Под влиянием всех эти неудач, постоянно встречая на своем пути императорскую полицию и политику, разрушающие в зародыше всякое проявление рабочего дела, Халтурин пришел к мысли протестовать посредством убийства царя. Не подлежит сомнению, что эти мысли родились у него так же самостоятельно, как у Соловьева."
Н.Волков, 1881 г.: "Халтурин, в противоположность Теллалову, при всей своей преданности рабочему делу, под влиянием быстро развивавшейся правительственной реакции, стоял в то время на чисто террористической точке зрения."
В.Н.Фигнер:"Когда в июле 1881 г. Теллалов уехал в Петербург. руководителем рабочей группы (в Москве) сделался Халтурин. Однако, Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор Северо-русского рабочего союза, а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих, порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна, и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 г.) и на этом акте погиб.